Сталин молча посмотрел на Хрущева долгим взглядом. В этом взгляде таилась неуверенность и недоверие одновременно. Он повел головой, произнес:
– Пойдемте обедать. А то простынет.
И все потянулись вслед за ним в смежную с кабинетом комнату, где был накрыт стол.
Никита Сергеевич шел последним. Страх окончательно отпустил его, хотя Сталин и высказал некоторое неудовольствие его деятельностью. Но не резко, можно даже сказать, добродушно. И никто из присутствующих не стал его, Хрущева, ловить на слове. И Никита Сергеевич почувствовал благодарность к этим людям, ощутил себя очень близким к ним человеком. И даже к самому Сталину. В конце концов, столько лет вместе, столько всяких невзгод пережито, столько врагов спроважено на тот свет, которые, случись им одержать победу, не помиловали бы никого из здесь присутствующих. Это уж как пить дать. А уж ему-то, Хрущеву, никогда бы не подняться на такую высоту ни при Зиновьеве-Каменеве, ни при Бухарине, не говоря уж о Троцком: они таких, от сохи, не жаловали, считали за быдло, способное лишь к услужению.
Только теперь Никита Сергеевич сумел охватить взглядом весь путь, пройденный страной под водительством Сталина, сумевшего избавиться от чуждого для русской революции элемента, никакого отношения к пролетариату не имевшего, если не считать огромного желания руководить этим пролетариатом, народом и страной. А они опять откуда-то берутся, опять строят козни, рвутся к власти. Правда, осталось их не так много, но если не обращать на них внимания, они разрастутся, размножатся, начнут постепенно все захватывать и все подчинять своей воле. Вот и на автозаводе имени Сталина… И что могло из этого выйти? Ничего хорошего из этого выйти не могло. И не вышло. Но он, Хрущев, не позволит, чтобы выходило. И не только на заводе, но и везде. Заразу надо вырывать с корнем. Прав товарищ Сталин: надо усиливать работу в этом направлении. Так-то вот, товарищи интеллигенты…
– За ваше здоровье, товарищ Сталин! – воскликнул Маленков с чувством, подняв рюмку, наполненную водкой, оборвав рассуждения Хрущева. – Чтобы вы жили долго и радовали нас своими мудрыми решениями.
– Поживем – увидим, – буркнул Сталин и отпил глоток вина из бокала.
Никита Сергеевич выпил водку, закусил селедкой и, чувствуя во всем теле приятную легкость, подумал, что как же это здорово – жить на белом свете. И не только жить, а обретаться на самой макушке этой жизни.
Глава 7
Еще с понедельника в цехах и отделах Московского автозавода имени товарища Сталина повсюду развешаны объявления о намеченной на субботу конференции партийного, профсоюзного и комсомольского актива со следующей повесткой дня: «О выполнении пятилетнего плана по выпуску автомобилей, о некоторых назревших вопросах по всемерному увеличению производительности труда и задачах партийной организации завода по укреплению кадрового состава».
Но еще раньше, до объявлений, стало известно, что на заводе работает комиссия ЦК во главе с самим Хрущевым, которая специально разбирается, почему в управлении заводом оказалось так много евреев. Поползли слухи, что евреи будто бы составили заговор, поддержанный Америкой, которые нацелились на захват Крыма. Или еще чего-то в этом роде.
Беспартийные стали приставать к партийным, но те лишь пожимали плечами. А секретари цеховых парторганизаций хмурились и утверждали, что эти разговоры – чистейшая чепуха и провокация.
Тогда разговоры приняли несколько другое направление. О том, например, что мы Израилю помогали-помогали, деньги на него тратили-тратили, а он перекинулся к Америке и плюет теперь на Советский Союз. Отсюда всякие нехватки то одного, то другого. И в газетах об этом в последнее время пишут все чаще – про воровство то есть. Правда, без фамилий: чтобы не разжигать. Опять же, безродные космополиты… А еще врачи-убийцы, которые не лечат, а калечат. И не только большое начальство, но и простых людей. И какие-то там критики не поймешь чего. И будто бы где-то решено убить ближайшего сподвижника товарища Сталина – самого товарища Маленкова. И всякие «голоса» с Запада – все о том же. Ясное дело, что это не просто так, не выдумки: дыма без огня не бывает. Даже анекдоты про это ходят и всякие истории.
И кто-нибудь, забивая козла в обеденный перерыв, непременно какой-нибудь из таких анекдотов расскажет:
– Купил Абрам на рынке у бабки курицу. Приволок домой, отдал Саре, та курицу сварила, лапши туда, перчику, лаврушки, то да се. Съел Абрам курицу, и чегой-то она ему показалась жестковата. «Ага!» – себе думает. И с утречка пораньше шасть на рынок, да к той же бабке. «Ах, ты, говорит, – такая-сякая-разэдакая, дохлую курицу мне всучила! От нее у меня понос приключился и прочие расстройства моего организма. У меня и справка от врача имеется, и адвокат бумагу строчит, что ты решила отравить меня на почве зависти и национальной нетерпимости!» Ну, бабка, ясное дело, струхнула. Думает, свяжись с этим жидом, не распутаешься: у него и врачи свои, и адвокаты, и бог знает еще кто. А у бабки никого. Даже деда и того нету: как пошел на войну, так и пропал без вести. С тех пор испуганная бабка задарма отдает Абраму каждую неделю по курице…
А кто-нибудь еще расскажет историю, буквально на днях приключившуюся в их коммуналке. А кое-кто и революцию вспомнит, и гражданскую войну, и нэп. И тридцать седьмой год, разумеется, тоже вспомнят.
И не только на автозаводе имени товарища Сталина такие разговоры идут, но и по всей Москве.
Дошли эти разговоры и до Никиты Сергеевича Хрущева. Сперва через жену, что вот, мол, среди интеллигентов ползут всякие нехорошие слухи, что слухи эти попахивают провокацией со стороны притаившихся черносотенцев и русских националистов, явных сторонников так называемых «ленинградцев», которых товарищ Сталин, как истинный ленинец и интернационалист… а только ты, дорогой мой, имей в виду, что это под тебя копают, а евреи, если ты на них обопрешься, тебя не выдадут и всегда тебе помогут.
Никита Сергеевич рявкнул на свою жену, чтобы не лезла со своим бабьим умом в государственные дела, а сам задумался: действительно, такие настроения в народе до добра не доведут. Социалистическая демократия – это одно, а советский порядок – совсем другое. Тут как раз и специальные люди, которые специально же и нацелены на выявление настроения народных масс, тоже стали доносить о том же самом. И вот уже на столе товарища Хрущева лежит бумага, в которой все эти настроения, слухи, кухонные и всякие другие разговоры обобщены и проанализированы, под ними подведена черта, а под чертой соответствующие выводы и рекомендации.
Никита Сергеевич прочел эту бумагу внимательнейшим образом и так глянул на своего зама по идеологии, что тот сразу же стал ниже ростом.
– Довели, понимаете ли, людей до ручки! – хлопнул по столу пухлой ладонью Никита Сергеевич, и голос его сорвался на фальцет. – Все тянули резину, мать вашу, мер не принимали, а теперь расхлебывать! Кому, позвольте вас спросить? Товарищу Хрущеву? Что ж, товарищ Хрущев умеет расхлебывать чужие недостатки и упущения, да только он и спрашивать умеет с товарищей, которые их допустили… Да! А тут пахнет не только недостатками и упущениями, а бери выше. Товарищ Сталин нам ясно указывает, что надо с корнем вырывать всякие искривления советской морали, допущенные в результате, так сказать, почивания на лаврах победы. С этой зисовской компашкой давно пора было покончить, а вы все тянули резину, вот и дотянули до такого состояния, что сами рабочие готовы своей мозолистой рукой… навести, это самое, на заводе большевистский порядок. Я самолично поеду на завод и приму участие в собрании заводского актива. – И, сжав пухлый кулак, выставил его перед собой: – Они у меня не выскочат! Я им покажу кузькину мать!
Глава 8
– Дело пахнет керосином, друзья мои, – произнес невысокий худощавый еврей лет сорока, оглядев присутствующих за большим столом с закусками и прочим, что положено по случаю дня рождения.
Присутствующие в молчании опустили головы под пронзительным взглядом этого человека. И сам именинник, которому как раз сегодня стукнуло пятьдесят. Он сидел во главе стола, однако ни на его лице, ни на лицах его гостей не было заметно радости, приличествующей событию.
Да и с какой стати радоваться?
Ну, стукнуло человеку полста лет, так ведь собрались не столько по этому поводу, сколько сам повод стал прикрытием на случай, если спросят, чего это вдруг собралось в одном месте столько евреев, да, к тому же, с одного завода, да, к тому же, все начальники, все члены партии и все, можно сказать, с некоторых пор пребывающие под фонарем специальной комиссии горкома?
– И что теперь уже будет? – не выдержал молчания именинник, с надеждой глянув на молодого человека, явно задающего тон на этом собрании. – Что, Лева, говорят у вас… наверху?
Лева Паркин служил помощником директора завода Ивана Алексеевича Лихачева. Должность не шибко заметная, что-то вроде секретаря-привратника: кого принять, кого – ни боже мой, какой вопрос разбирать в первую очередь, какой во вторую-десятую; а еще срочно составить нужную бумагу, дать справку, доложить о том, что делается в обширном хозяйстве и кто что говорит; организовать пирушку, привлечь нужного человека, умеющего развлекать, и, само собой, разбитных девочек, и все прочее, что потребуется.
Для такой должности надо иметь способности особого рода. Бумажки – это одно. И не самое главное. При известной изворотливости и небрезгливости, имеется возможность не только пенки снимать с чего угодно, но и своих людей расставлять на теплые местечки.
Лева, он же Лев Борисович Паркин, все это умел делать, иногда от имени самого директора завода, который всегда занят, при этом не вызывая нареканий ни с его стороны, ни со стороны парткома. Тем более что люди, которые постепенно заняли на заводе почти все «теплые местечки», под ногами не путаются и дело свое делают. Нельзя сказать, что плохо, но и не хуже других.