Но вот беда: число «своих людей» в одном месте перевалило через некую весьма чувствительную, хотя и невидимую черту. Черта эта вдруг завибрировала, издавая нервные звуки, не услышать которые могли лишь те, кому медведь наступил сразу на оба уха. Иван Алексеевич Лихачев на свой слух не жаловался. Однако вершины, на которой он восседал, звуки эти не достигали, поглощаясь звукоизоляцией многочисленных дверей в многочисленных кабинетах, за которыми и сидели «свои люди». А если иметь в виду, что так называемый «еврейский вопрос» был давно разрешен не только в теории, но и на практике, то лишь прожженный антисемит способен отважиться вытащить этот вопрос на божий свет. И уж точно – на свою голову.
– А что могут уже говорить у нас наверху? – вопросом на вопрос ответил Лева Паркин. – На нашем верху каждый заботится о своей заднице. Но все дело в том, что вопрос этот всплыл на том верху, который повыше нашего. А что и почему, известно лишь богу и нашим недремлющим органам. – И. помолчав, добавил: – Я слыхал, будто сам Хрущев будет присутствовать на заводской партконференции. А этого антисемита вы знаете: он в свое время многих наших отправил на тот свет…
– У него жена еврейка…
– Враки! – резко возразил Лева. – А если бы и еврейка, то какое, извините меня, это имеет принципиальное уже значение? И у Ворошилова жена еврейка! И у Микояна, и у Андреева, и у маршала Жукова… У многих были или есть жены еврейки. И что с того? Но лишь жена Молотова могла бы претендовать на роль божественной Эсфири, если бы…
– Что – если бы?
– Если бы Молотова не сняли с должности министра иностранных дел. Теперь иностранными делами ведает Вышнский. А уж он-то антисемит известный.
– Боже страшный и справедливый! – воскликнула молодая особа с черными жесткими волосами и большим ртом. – Неужели опять тридцать седьмой?
– Не каркай, Геся! – воскликнул именинник, страдальчески воздев вверх короткопалые руки. И еще раз, со слезой в голосе: – Умоляю тебя – не каркай!
– Как это уже не каркай, Соломон! Они нас постоянно унижают! Они уже в глаза и за глаза называют нас жидами. Они не дают нам развернуться! Они ущемляют наши права, которые мы добились в результате революции. Они гонят нас отовсюду. В правительстве почти не осталось евреев. В политбюро один Каганович, да и тот давно предал свою нацию…
– Есть таки еще Берия… – робко вставил кто-то.
– Берия! Ха! Сказанул! – воскликнула Геся с брезгливостью, точно проглотила нечаянно муху. – Берия – полукровка! Он затеял «менгрельское дело», чтобы уничтожить всех грузинских евреев…
– Ты уже таки преувеличиваешь…
– Ха! Я уже преувеличиваю! И это говорит еврей! – вскочила Геся, и черные волосы вороньим крылом упали ей на лицо. – Ты забыл, что они унизили нашу нацию, предоставив нам автономию в этом диком сибирском краю! – вскрикнула она, точно от боли. – Биробиджан! Ха! Да пусть меня разрежут-таки уже на куски, а я туда не поеду! А в Крым я поехала бы со всем своим удовольствием. И вы меня не убеждайте: они хотят опять устроить нам погром. Они опять вводят процентную норму на образование. И в то же время хотят, чтобы мы были патриотами! Ха! Как мы можем быть патриотами, если это не наша родина? Еще Маркс говорил, что у евреев нет родины, поэтому он не может любить страну только за то, что в ней родился и живет. Как я могу быть патриоткой, если ненавижу эту… эту вонючую Расею, этот тупой и вечно пьяный русский народ? Это быдло… этих скотов… Я ненавижу их всеми фибрами своей еврейской души. Я была бы счастлива, если бы нас завоевали американцы…
– В Америке тоже сейчас евреям не сладко, – подал голос крючконосый мужчина, похожий на кавказца. Там охота на ведьм началась еще раньше…
– А все из-за Сталина, – бормотнул кто-то в тарелку. И добавил для пущей убедительности: – «Голос Америки» передавал, что наши братья за границей призывают нас к сплочению вокруг Израиля, к борьбе с тоталитарным режимом…
– Насчет Америки – все это кремлевские сказки! – не сдавалась большеротая Геся, мерцая черными глазами и все повышая голос. – И вообще мне наплевать, что там и где! Лично я хочу в Израиль. И вы все хотите, я знаю. Но вы боитесь. Они вас запугали. Нам, еврейским женщинам, ничего не остается, как взять на себя роль Моисея, чтобы вывести евреев из советского Египта в землю обетованную.
– Что ты кричишь, как на митинге! – замахал на женщину руками именинник. – Ты же знаешь, какая здесь звукоизоляция…
– Плевать мне на вашу звукоизоляцию! – воскликнула Геся, но значительно тише. – Мы уже не имеем права говорить вслух все, что о них думаем. Мы вынуждены шептаться по углам. Мы все время на кого-то оглядываемся! Мне это надоело! Я уже хочу жить в свободном обществе! Да! Нам таки пора скинуть эту власть, пока она не устроила нам всероссийский еврейский погром.
– Подожди, придет время, и скинем.
– Когда? Когда, я тебя спрашиваю?
– Скоро. И даже раньше, чем можно уже предположить… Сталину осталось жить недолго. Он уже впал в маразм. Об этом говорят даже в Цэка. После его смерти все должно измениться. Его приспешники перегрызут друг другу глотки, Россия развалится. Это с уверенностью прогнозируют все западные политологи. Об этом имеется пророчество у Нострадамуса. А недавно Всемирный еврейский союз принял программу расчленения СССР на мелкие части. А это вам не хухры-мухры…
– Наивные вы люди, – раздался в наступившей тишине голос пожилого еврея, который молчал все это время, лишь катая в руках хлебный мякиш, вылепливая из него разные фигурки и тут же снова превращая его в шарик.
Все, как один, повернулись в его сторону и замерли, боясь пошевелиться, точно вот-вот на них рухнет потолок.
– Я могу еще и еще раз повторить: наивные вы люди. Да, Сталин ошибся, решив, что Израиль станет союзником СССР. Но после того, как израильтяне отбили первую атаку мусульман, отбили с помощью оружия, которое дал им Сталин, после того, как СССР признал Израиль и выступил в его защиту в ООН, Израиль резко повернулся лицом в сторону Запада, потому что он может выжить исключительно с помощью еврейских толстосумов, которые разбросаны по всему миру. После всего этого ни в какой Израиль он вас не пустит. Да и евреи… далеко не все жаждут туда ехать. Вы забыли, что Израилем правят сионисты, которые во время войны помогали фашистам уничтожать тех евреев, которые могли стать бесполезным балластом для будущего сионистского же государства. Вы забыли, что мы являемся сефардами, то есть людьми второго сорта с точки зрения ашкенази, то есть евреев европейских… Вы забыли…
Женщина вскочила, стукнула кулаком по столу и, впадая в истерику, стала выкрикивать слова, которые еще совсем недавно не произносили вслух:
– Мы ничего не забыли! Ни погромов, ни черты оседлости, ни гибель наших товарищей в сибирских лагерях смерти! Все, что вы, товарищ Суздальский, пытались вдолбить нам в голову, есть ничто иное, как большевистская пропаганда! Да-да-да! Я давно таки подозревала, что товарищ Суздальский не только нечистокровный еврей, но от него несет… я только сейчас это уловила своим еврейским носом… да-да!.. несет отвратительным, оголтелым антисемитизмом.
– Товарищи! Друзья мои! – воскликнул именинник, вскакивая на ноги. – Это же совершенно уже невозможно! Мы все здесь свои люди! А политические взгляды… Это, знаете ли, штука такая, что вчера «Боже, царя храни!», сегодня «Под знаменем Ленина, под водительством Сталина», а завтра… Что будет завтра, не знает никто. И самое страшное – это если мы с вами утратим свое единство. Поэтому я предлагаю выпить… Выпить за это самое единство, которое всегда спасало и спасет еще ни раз наш многострадальный народ. Давайте «ура» кричать не будем, выпьем в полном молчании.
Все зашевелились. Потянулись к бутылкам. Но лица у всех были далеко не радостными.
Под бульканье и звон бокалов зазвучал убедительный голос помощника директора завода:
– Подведем итог, друзья мои. Наши дорожки с советской властью начинают расходиться. Прискорбно, но факт. Правда, пока ничего страшного лично нам не грозит. Членам партии могут влепить выговор по партлинии, кого-то лишить квартальной премии за… – он помолчал, оглядывая стол, и закончил фразу при общей тишине: – …за мелкие упущения в работе. Могут даже кого-то уволить, перевести на другую работу. Все это мелочи. Но всех не тронут: на нас все держится, без нас они не смогут ни управлять, ни планировать. Отсюда наша задача: продолжать работать так, будто ничего не случилось. И никаких негативных высказываний, никакого брюзжания. На время прекратить слушать «голоса». Если опять начнут вызывать и спрашивать, отвечайте, что друг друга мы, разумеется, знаем, но близких отношений не имеем. Тем более никаких заговоров или других антисоветских намерений! А главное – линию партии поддерживаем, на товарища Сталина молимся. И передайте это тем, кому посчитаете нужным. В худшем случае – придется кем-то пожертвовать. Кем-то из тех, кто не совсем, так сказать, наш. А теперь выпьем за новорожденного и за то, чтобы все наши враги сгорели заживо.
Зазвенели бокалы и рюмки, но веселее от этого не стало.
Буквально на другой день запись разговоров за столом именинника лежала перед Хрущевым. Он прочел, вскочил, возбужденно забегал по кабинету, не зная, как ему использовать эту запись. То, что в ней зафиксированы антисоветские высказывания, в этом не было ни малейшего сомнения. Но чтобы эти высказывания имели столь нетерпимый характер, он не ожидал. Получается, что… получается хреновина с морковиной: и не заметить нельзя, и замечать опасно. Все-таки очень много евреев работает в науке, и работает вроде бы не за страх, а за совесть. Начни дело о еврейском антисоветском заговоре, потяни за ниточку, конец которой обнаружился в этой записи, неизвестно, как широко оно может разрастись, как отреагируют на него нужные для советской власти люди еврейской национальности. И Никита Сергеевич распорядился: тех, кто идет по делу сионистской организации на заводе, так и вести по этому делу, но более решительно и жестко. Остальных пусть глушит госбезопасность по своей линии без лишнего шума.