Просители вздыхали, благодарили, кланялись и уходили.
В голове у Алексея Петровича крутилось одно и то же:
Вот парадный подъезд,
По торжественным дням…
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица:
Прожектеры, искатели мест,
И убогий старик, и вдовица…
И второй день закончился рестораном. Теперь можно было бы отправиться восвояси: он свое дело сделал, а там что бог даст. Но вдруг вспомнился тридцать пятый год, деревенька, развалины барской усадьбы, погост… и так потянуло туда снова, что Алексей Петрович даже уснул не сразу, а все ворочался, вставал, курил, вспоминал. И решил: с утра поедет, посмотрит, что там сейчас.
Глава 12
Утро выдалось светлым, чистым, прозрачным. Это чувствовалось даже сквозь глухие портьеры, закрывавшие окна номера. Однако Алексей Петрович встал не сразу, а некоторое время нежился в постели, медленно и с неохотой выбираясь из сна. Он вспомнил о своем решении ехать в Мышлятино, решении явно неуместном, пришедшем в голову под воздействием алкоголя и застольных разговоров с собутыльниками, которые казались ему вчера не только приятными людьми, но и умными собеседниками. Теперь, на свежую голову, вчерашние собутыльники таковыми не казались. Да и сам себе Алексей Петрович вчерашний не нравился тоже: много болтал, хвастался, пошлил и даже пробовал ухлестывать за заместителем секретаря горисполкома, дамой весьма внушительных размеров.
Но хуже всего, что Алексей Петрович еще с вечера сообщил Проколову и Куницыну о своем желании побывать в Мышлятино и предложил им самим выбирать, ехать ли с ним или возвращаться в Москву. Даже будет лучше, если они уедут – для них же лучше. Правда, в Москву им придется добираться на поезде или автобусе, потому что машину он оставит себе.
Проколов замялся, а дядя Петя сразу же заявил, что он не имеет права оставлять товарища Задонова. Да и за машину отвечает головой, хотя и вполне доверяет водительским способностям Алексея Петровича. Тогда и Проколов обрел решительность: мол, вместе выехали, вместе и вернемся. Тем более что он, Проколов, целиком и полностью несет ответственность за жизнь товарища Задонова.
Ну что ж, вместе так вместе.
И хорош он будет, если сегодня пойдет на попятную.
Алексей Петрович выбрался из-под одеяла и побрел в ванную комнату приводить себя в порядок. Потом он завтракал в полупустом буфете гостиницы вместе с Проколовым и Куницыным. Потом поехали. Благо, ехать совсем недалеко.
И вот они те места, где Алексей Петрович побывал еще в тридцать пятом в качестве спецкора газеты «Труд». Собственно говоря, та статья о колхозе «Путь Ильича» и его председателе Михаиле Васильевиче Ершове, напечатанная в газете, и стала причиной избрания его именно от Калининской области, хотя о каких только местах он не писал в те давние годы, начиная от Белоруссии и кончая Владивостоком.
Теперь он ехал в эти места совсем в ином качестве, и много чего осталось за его спиной, в том числе места и события исторические, а здесь – всего лишь небольшая деревушка, ничем не примечательная, разве что председателем колхоза, и самые обычные люди жили в этой деревушке, но чем ближе машина подъезжала к Мышлятино, тем большее волнение Алексей Петрович испытывал. С чего бы, спрашивается? – а вот поди ж ты…
Он вспомнил, как шли вброд через Осугу, и сразу же за кустами ивняка открылась на склоне покатого холма деревня Мышлятино – всего-то два десятка дворов. Вспомнил баню, застолье, людей, его окружавших, разговоры. Вроде бы ничего особенного, но это были люди глубинной Руси, чьи предки жили здесь века и века, прошли через все, через что прошла за свою историю Россия, были ее ядром и опорой, терпеливо тянули свою лямку и продолжают тянуть, как бы тяжело ни было.
Но на сей раз, миновав поселок (или село) Будово, вытянутое вдоль шоссе, они не свернули на проселок, уходящий в еловый лес, а, доехав до Выдропужска, – тоже не поймешь, село или поселок, – повернули налево. Километров пять разъезженной дороги, то сквозь лес, то через поле, – вот и сельцо Заболотье с небольшой церквушкой, а за ее околицей уж видны и крыши Мышлятино.
Боже, как же все тут обветшало, вросло в землю и почернело. И годов-то прошло всего полтора десятка, и немцы сюда не заходили, но, видать, общая беда придавила и эту деревеньку, обезмужичило ее, обездолило.
На завалинке избы, над дверью которой когда-то красовалась вывеска, что здесь находится правление колхоза «Путь Ильича», сидел сивый дед в обветшалом тулупе, в солдатской шапке-ушанке, подшитых кожею валенках, курил самокрутку, кашлял, вытирая скрюченным пальцем слезящиеся глаза.
Алексей Петрович выбрался из машины, подошел к деду, поздоровался, спросил осторожно:
– Скажите, а Михаил Васильевич Ершов… как он? Где находится?
– А иде ж ему находиться? В правлении и находится. Как с утречка ушедши, так досе там и обретается. Али нету его в правлении-то? Ась?
– Это в Заболотье?
– В ём самом и есть. А как же. Как до войны укрупнимшись, так он все там и там. А иде ж ему быть? Рази что в район поехамши… Или по бригадам. По деревням то есть. А баба его дома. Пелагея-то. Во-он в той избе! Вон в той… – показал дед суковатой палкой на председателеву избу, стоящую на противоположной стороне улицы. – А вы, позвольте вас спросить, откедова будите? Чтой-то я вас не припомню, хотя личность вроде как знакомая. Вроде как все наше начальство мне известно. И районное, и областное. А вас не припомню. А моя фамилия Щукин, Аким Никодимыч.
– Из Москвы я, Аким Никодимыч, – вдруг вспомнил старика Алексей Петрович. – Был я у вас в тридцать пятом. И вас помню. Еще Пантелеймона Вязова, секретаря вашего. И племянника Михаила Васильевича… Петром, если мне не изменяет память, звали…
– Ах ты, господи! – воскликнул Вязов, поднимаясь с завалинки. – Как же это я вас сразу-то не признамши? Вот бяда-то! Мы газету «Гудок» с вашей статьей про нас до дыр зачитамши. Слава богу, другие экземпляры имелись, кое-кто за божницей держал, сохранили… Стал быть, Алексей… запамятовал ваше отчество, простите великодушно…
– Петрович…
– Стал быть, Алексей Петрович, снова к нам пожаловали? Это хорошо, это правильно. О нашем Михал Василиче писать и писать надо, потому что народу он первый помощник, никогда не чурался, не возносился, и за это его всяк у нас почитает, как отца родного. И даже больше… потому как отцы разные бывают, иные – лучше бы их и не было. А искать его не надо: скоро сам домой пожалует. Вы присаживайтесь, на солнышке-то хорошо греет… А я вот в сорок четвертом провалимшись под лед, застудимши поясничную жилу и теперь совсем никчемным стамши человеком. А что касается Пантелеймона Вязова, бывшего нашего секретаря, так погибши он, от немецкой бомбы погибши. В декабре сорок первого. Когда Жуков погнамши германца от Москвы, некоторых стариков призвамши в обозники: снаряды подвозить к фронту, раненых, стал быть, в обратную сторону увозить. И меня тоже призвамши. Вот с ним мы и мыкамшись. Одной бомбой нас и накрымши. Его, стал быть, насовсем, а меня в воду сбросило с саней, в Волгу, стал быть. Еле вылезши, чуть ни утопши. А Петруху Ершова – его как взяли в армию в сорок первом вместе со всеми, так и с концами. И все сыны Михал Василича пропамши без вестей. Все четверо. И мои Коська с Серегой. И много других. Никто, почитай, не вернумшись с фронту этого, будь он неладен…
Алексей Петрович присел на завалинку, угостил старика Щукина папиросой. Некогда озлобленный и задиристый, он, судя по всему, давно угомонился, смотрел теперь на мир мутными слезящимися глазами и радовался тому, что все еще живет на белом свете.
– А вон и Михал Василич, – встрепенулся Щукин. И, обратившись к Алексею Петровичу: – Вы, это самое, про сынов ему не поминайте… не надо. Переживает он, никак не может взять в соображение, что их нету. Да и кто может взять? Нет таких людей на свете – таких отцов и матерей, чтобы кровное свое дите забыть и не ждать его с того света…
Со стороны Заболотья приближалась одноконка, которой правил мальчишка лет десяти. В ней же сидело еще человек пять ребятишек, и сам Михаил Васильевич Ершов, в сером плаще, в кожаном картузе и сапогах.
Когда пролетка остановилась перед бывшим правлением, Алексей Петрович поднялся, пошел навстречу, вглядываясь в лицо Ершова. Оно почти ничуть не изменилось за минувшие годы: все такое же круглое, обрамленное поредевшей путаницей волос, и даже не таких чтобы очень седых. Разве что фигура стала несколько мешковатой. Но все тот же хитроватый прищур серых глаз, внимательно ощупывающих человека, и рука по-прежнему крепка в пожатии.
– Товарищ Задонов? – спросил Михаил Васильевич, улыбаясь несколько растерянно.
– Он самый, Михаил Васильевич. Память у вас хорошая… Извините, что без предупреждения. Приезжал в Торжок по делам, вспомнилось прошлое, захотелось посмотреть, как вы тут теперь живете-можете…
– Живем помаленьку, – покивал головой председатель, соглашаясь с тем, что и такое вполне возможно. – Вот ждем, когда они подрастут, – кивнул он на ребятишек, с любопытством наблюдавших за происходящим. – Вырастут, тогда и мы на покой… А вы-то как? Я помню: поначалу все в «Гудке» вас искали, а потом смотрим – в «Правде» ваши статьи о делах военных, вот мы все туда и заглядывали, нет ли от вас чего. Вроде как свой человек, не чужой…
– Спасибо, Михаил Васильевич, на добром слове. У меня все более-менее хорошо. Из газеты давно ушел, пишу книги. А как ваши внуки? Помнится, их было у вас много…
– Да уж разлетелись все, внуки-то… Никого не осталось. Живем вдвоем, а больше все работа и работа. Без работы после всего, что было, можно и свихнуться. Работа спасает… Да что ж мы тут-то? Пойдемте в избу. Полюшка, жена моя, сообразит нам что-нибудь…
– Да нет, спасибо, Михаил Васильевич. Мне главное посмотреть, прошлое вспомнить. Да и не один я – с товарищами. Рад, что вы все такой же неугомонный, что люди к вам тянутся…