– Здравствуйте, Витя Мануйлов, – произнесла Ольга, подходя ко мне с таким серьезным и непреступным видом, точно ее прислали по комсомольской линии перевоспитывать какого-то лоботряса.
– Здравствуйте, Ольга Колышкина. Каким ветром, сеньорита, занесло вас в наши края?
– Попутным, синьор. Исключительно попутным.
Ольга покосилась на мою сестру, замершую возле крыльца с открытым ртом и пучком зелени, прижатым к животу.
Выглянула мама.
– Витюша, кто это там пришел?
– Мам, это ко мне.
– А-а… Так пригласи в дом.
– Ничего, и здесь хорошо.
– Вы, однако, не очень вежливы, Витя Мануйлов, – притворно вздохнула Ольга. – Хотя бы предложили даме сесть.
– Прошу, – изогнулся я в шутовском поклоне. – Не угодно ли на этом вот бревнышке? Очень удобно для сидения дам.
– Благодарю вас, сеньор.
– Не стоит благодарности, сеньорита. Не соблаговолите ли подождать, пока я не закончу обдирать это бревнышко? Не исключено, что в самом конце оно заговорит человеческим голосом.
– Ах, это было бы так восхитительно! Из этого бревнышка вышел бы чудный Буратино. Даже несколько Буратин. Вы, надеюсь, подарите мне хотя бы одного деревянного человечка.
– Еще чего! Мне и самому пригодятся. Буду ходить с ними на рынок, давать представления, зарабатывать деньги… для будущего житья в Москве и женитьбы на одной… юной особе.
– Только на одной? И только для этого? Вот уж не ожидала от вас, будущего великого писателя, такой меркантильности.
– Я и сам не ожидал. Так ведь и тебя не ожидал увидеть в нашем дворе, да еще в такой ранний час.
– И вовсе не ранний. Уже… – Ольга посмотрела на свои часики: – уже без четверти одиннадцать. А пришла я потому, что соскучилась. А ты нет?
Я глянул в сторону дома: возле него никого не было видно.
– Я – да. Но только после того, как тебя увидел. До этого мне как-то некогда было скучать.
– Да, я вижу. И я ужасно ревную тебя и к этому топору и к этому говорящему бревну, – произнесла Ольга капризным голосом маленькой девочки, расправила складки своей юбки и уселась на бревно.
Я начал было снова тесать, но руки почему-то меня не послушались: первый же удар топора пришелся вскользь, он со звоном отскочил, точно от железа, едва не задев мою ногу.
– Вот видишь, как ты действуешь не только на меня, но даже на мой топор: он загляделся на тебя и чуть не тюкнул меня по ноге, – сказал я, втыкая топор в бревно.
– Мне уйти?
– Нет, что ты! Теперь я тебя не отпущу.
– А я и не собираюсь уходить, если ты этого не хочешь. Ты успокойся и продолжай работать. Будто меня здесь и нет. Я хочу посмотреть, как ты это делаешь.
Ольга провела рукой по гладкому боку почти готового бруса.
– И это все одним топором? Ты просто молодец. Никогда бы не подумала. Я тобой горжусь.
Я взял топор, попробовал ногтем его острие, проворчал:
– Послушай, давай о чем-нибудь другом. А то я сейчас от твоих слов воспарю и улечу куда-нибудь. Я уже чувствую, что земное притяжение перестает на меня действовать.
– Но ты же возьмешь меня с собой? Не правда ли?
– Конечно, возьму. Если успею.
Ольга рассмеялась тем счастливым воркующим смехом, от которого у меня внутри вспыхивает целый костер.
Показалась мама, пошла к нам, неся перед собой поднос, на котором стояли две кружки с молоком, а в тарелке исходили вкусным паром горячие сырники.
– Вот, покушайте, – сказала она. – А то на свежем-то воздухе проголодались небось.
– Спасибо мам. А это Ольга. Мы с нею дружим.
Ольга встала, слегка присела и сказала:
– Здравствуйте.
– Здравствуй, дочка, здравствуй. Ешьте на здоровье.
Мы принялись за сырники и молоко.
– Вкусно ка-ак! – воскликнула Ольга. Вдруг взяла мою руку, потрогала ладонь. – Вот теперь я знаю, откуда у тебя такие чудовищные мозоли. Когда ты меня трогаешь, у меня мурашки по телу бегут.
– Что ж, больше не буду тебя трогать, – притворно вздохнул я.
– Ты что! Наоборот! Это так приятно!
– А мурашки?
– А-ааа! Тоже поэтому.
– Ты собираешься идти со мной на встречу? – спросил я, когда с сырниками и молоком было покончено.
– Собираюсь. Но я побуду в сторонке, подожду тебя. Если ты не возражаешь, – закончила она и посмотрела на меня с такой преданностью и мольбою, что у меня и мысли не возникло ей отказать.
Глава 20
Я подошел к зеленой калитке и оглянулся: Ольга стояла на другой стороне улицы возле книжного киоска, что-то там разглядывая. Нащупал щеколду, на ее металлический лязг хриплым остервенелым лаем откликнулась собака, загремела цепь. Тотчас же появился давешний мальчишка Саша, крикнул на собаку, потом мне:
– Иди, она не тронет.
Я пошел к дому по выложенной булыжником дорожке.
И сразу же увидел отца.
Он стоял на веранде, на нем был серый плащ, его соломенные редкие волосы трепал легкий ветерок с моря, он показался мне худым и каким-то жалким. Было заметно, что он волнуется: сперва шагнул навстречу мне, затем остановился, стал мять в пепельнице окурок папиросы.
Хозяин дома, дядя Гриша, когда-то работавший вместе с отцом в горах на строительстве домов, тучный небритый человек, увидев меня, закричал с преувеличенной радостью:
– Витюша! Заходи! Заходи! Чего это ты еле-еле ноги передвигаешь? Отец вот… приехал…
Я поднимался по ступенькам, а ноги почему-то не шли.
Сегодня всю ночь, то и дело просыпаясь, я думал, как встречусь с отцом, что ему скажу, но так ничего путного и не придумал. Отец казался мне человеком далеким, почти чужим. И раньше-то мы виделись редко, так что его отлучка стала как бы продолжением прошлых отлучек, только на более длительный – бесконечно длительный – срок. К тому же она граничила с предательством.
– Здравствуй… пап, – с трудом выдавил я из себя последнее слово, и отец, рванувшийся было ко мне, остановился, жалко улыбнулся, произнес:
– Здравствуй, сын.
– Что ж вы, как не родные! – воскликнул дядя Гриша, но и он понял что-то, махнул рукой и сказал: – Пойду распоряжусь, а вы тут пока…
– Садись, – произнес отец и сел на лавку.
Я сел по другую сторону стола.
– Как ты вырос, – качнул отец головой, будто не веря своим глазам. – Встретил бы на улице, не узнал… – Затем спросил: – Ну, как вы живете?
– Ничего, спасибо.
– Денег хватает?
– Хватает. Мама работает… Летом я тоже работал.
– И кем же?
– Ящики сбивал.
– А-а, ну-ну. А я вот приболел, послали в санаторий… подлечиться. А так тоже… ничего: живу, работаю на заводе модельщиком. У тебя, между прочим, две сестренки растут, – чуть оживился отец. – Двойняшки. Ляля и Света. В смысле Галя и Света, – поправился он. – В марте исполнилось два года… А как Люда? Как мать?
– Спасибо, хорошо.
– Как в школе?
– Нормально.
– Ты же в художественный собирался…
– Когда это было!
– А теперь куда? Я имею в виду – после школы…
– Еще не знаю. Еще есть время выбирать.
– А то приезжай в Ростов, устрою тебя на завод, получишь хорошую профессию, а учиться можно на вечернем.
– Я подумаю.
– Да-да, подумай, сынок, подумай, – засуетился отец. – И не держи на меня зла. Что ж делать, так получилось. Станешь взрослым, поймешь… Да, вот… возьми деньги, – и он достал из кармана, видимо, заранее приготовленную пачку денег.
– Нет, не надо, – отстранил я рукой его руку. – Как я объясню маме? А ей лучше не знать, что мы встречались.
– Да-да, ты прав, пожалуй. Ну, хотя бы на мороженое… барышню свою угостишь…
– Спасибо, на мороженое у меня есть. И для барышни тоже.
Я наконец успокоился и почувствовал себя вполне взрослым, умудренным жизнью человеком. Странно, но кое-что вычитанное из книг помогало мне выдерживать, как мне казалось, верный тон в разговоре с отцом.
– Да, вот так. И поговорить не о чем, – вздохнул отец и достал из портсигара папиросу. Спросил: – Не куришь?
– Нет.
– И не кури. Я вот все пробую бросить, да не получается.
Говорить, действительно, было не о чем. Я поднялся.
– Уходишь? – спросил отец.
– Да. Меня ждут.
– Ну что ж, иди. А то б остался, посидели б, поговорили. Я так давно тебя не видел…
– Лучше не надо, пап.
Отец опять заторопился, достал из кармана листок бумаги, протянул мне.
– Здесь мой адрес… ростовский… и как меня найти. Трамвай там и все прочее. Разберешься. Приезжай, я помогу.
Он вдруг шагнул ко мне, обнял, ткнулся колючим подбородком в щеку, оттолкнул.
– Ну, иди, иди.
И отвернулся.
На мгновение меня охватила жалость к нему, я почувствовал, что вот-вот расплачусь, быстро сбежал с веранды, прошел к калитке. Отерев рукавом глаза, вышел на улицу.
Ольга смотрела на меня с той стороны улицы, и во всей ее тоненькой фигурке замерло стремление ко мне, как бы остановленное на бегу. И сам я весь рванулся к ней, как… как к спасительному берегу. Родной… родной мой человечек…
Я подошел, она бережно, как больного, взяла меня под руку – впервые на людях – и, гордо вскинув прелестную головку, пошла рядом, громко цокая каблучками своих туфель.
– Может, пойдем в кино? – спросил я.
– Пойдем. У меня есть деньги.
– У меня есть тоже.
Я купил билеты и мороженое.
Небольшой зал оказался полупустым. Мы сели сзади. Сперва показали журнал про съезд партии. Диктор торжественно говорил, что вот, мол, собрался цвет советского народа, народа победителя, во главе которого стоит великий вождь и учитель товарищ Сталин…
– Ста-аренький како-ой, – прошептала Ольга жалостливо и прильнула к моему плечу.
Затем показывали какую-то старую ленту, виденную-перевиденную. Ольга гладила мою руку, явно жалея и меня тоже. От этого мне становилось только хуже, я сжал ее пальцы, изо всех сил крепясь, чтобы снова не заплакать.
А она вдруг потянулась ко мне, прошептала в самое ухо:
– А ты поплачь, поплачь…
– Вот еще, – хрипло выдавил я и… заплакал, молча, злясь на самого себя за свою слабость, за неспособность сдержаться.