Сталин не заметил, как рассвело и первые лучи солнца легли на голубые сугробы.
Сзади сдержанно кашлянули.
Сталин обернулся.
Перед ним стоял начальник караула, стройный, подтянутый подполковник. Он был без шинели, в кителе, его розовощекое лицо так и пышело морозостойким здоровьем.
– Баня готова, товарищ Сталин, – доложил караульный. – Квасников вас попарит, если вы не возражаете.
– Квасников? – переспросил Сталин. – А-а, да-да, хорошо. Пусть будет Квасников, – согласился он и пошел к дому шаркающей стариковской походкой. Перед крыльцом остановился, обернулся, спросил: – Какое нынче число?
– Двадцать восьмое февраля, товарищ Сталин, – ответил подполковник.
– Двадцать восьмое? Надо же, уже двадцать восьмое, – пробормотал Сталин. И снова вскинулся: – А сколько времени сейчас?
– Восемь пятьдесят шесть, товарищ Сталин, – ответил подполковник, быстро глянув на ручные часы.
Покачивая головой, Сталин тяжело поднялся на крыльцо. Подполковник предупредительно распахнул перед ним двери. Помог раздеться.
– Так какое, говорите, число?
– Двадцать восьмое, суббота, товарищ Сталин, – все тем же ровным голосом ответил подполковник, не выказывая удивления тому, что Сталин уже в пятый или шестой раз переспрашивает его о числе и времени.
– Что-то на завтра я хотел… – Сталин остановился, потер ладонью лоб.
– На завтра вы назначили званый обед, товарищ Сталин. Всех, кого вы назвали, мы оповестили.
– А Василия?
– И вашего сына Василия Иосифовича, и вашу дочь Светлану Иосифовну.
– Да-да, конечно, званый обед… Что-то я хотел еще сказать… Впрочем… – Сталин вяло махнул рукой, отпуская начальника караула.
– Вот что, Игнат… – заговорил Сталин, вытянувшись на широкой деревянной скамейке и положив голову на сложенные перед собой руки. – Тебя ведь Игнатом зовут? – уточнил он.
– Так точно, товарищ Сталин! Игнатом, – подтвердил Квасников, крепкотелый молодой человек с круглым славянским лицом.
– Да, так вот, Игнат, ты мне поясницу хорошенько помассируй… как прошлый раз. А то что-то все схватывает и схватывает, – пожаловался Сталин. – Иногда не согнешься, не разогнешься.
– Сделаю, товарищ Сталин. В лучшем виде сделаю, – с готовностью пообещал Квасников. – Я и ромашку заварил, и шалфей, и зверобой, и можжевельник настоял еще с утра: суббота ведь, банный день. Сейчас помою вас, потом в парную… попаримся с веничком да с настоечками, потом массаж сделаем, и снова в парную. Так раза три – и как рукой сымет, – сыпал Квасников легким неутомительным говорком, окатывая тело Сталина теплой водой. – Теперь чуть погорячее, чтобы организм постепенно набирал силу, готовился к жару, – пояснял он. – Мыло у меня хвойное, как прошлый раз, в нем витамины всякие и дух хороший, живой, а то раньше все делали бог знает из чего. Теперь ученые дошли до понятия природы и полезности всяких натуральных веществ.
– А ты, Игнат, откуда родом будешь? – спросил Сталин, все более разомлевая и успокаиваясь.
– С Вологодчины я, товарищ Сталин. У нас там леса – почти сплошь корабельная сосна, а если осинники, так иные деревья в два обхвата. Под ними, поверите ли, по осени столько иной год красноголовиков высыпет, что ступить некуда, а трава будто кровью обрызгана. И брусничники у нас знатные, и черничники… Лес, одним словом. А воздух какой, товарищ Сталин! Не воздух, а настойка на меду и смоле. Особенно в июле. Хоть пей, хоть дыши. Съездить бы вам туда на месячишко, здоровья бы прибыло как ни в каком другом месте.
– На Кавказе тоже и воздух чистый, и травы всякие, и деревья, – решил защитить свою родину Сталин. – А море… Морская вода тоже имеет много полезных веществ.
– Я не спорю, товарищ Сталин, – легко согласился Квасников. – Я и в Пицунде бывал, и в Мацесте, и в Крыму. И места там красивые, и фруктов много, и в море поплескаться приятно, а своя родина милее… не в обиду вам будь сказано, товарищ Сталин.
– Чего ж обижаться… – проворчал Сталин. – Каждый кулик свое болото хвалит.
– Это верно, товарищ Сталин, – подтвердил Квасников, растирая губкой тело вождя. И предупредил: – Теперь я вас немного погорячее можжевеловым отваром попользую, чтобы кровь разжижить получше перед парилкой.
– Пользуй, Игнат, пользуй, – разрешил Сталин. Затем спросил: – На родине-то давно был?
– Прошлым летом, товарищ Сталин.
– Ну и как там живут… колхозники?
– Да как живут, товарищ Сталин… – замялся Квасников. – Живут помаленьку.
– Помаленьку – это, считай, что никак. Человек должен жить на всю катушку, чтобы дым и пар от него валили, – подосадовал Сталин. – Помаленьку – это не для советского человека. Это для мещанина, для обывателя. Нам надо, чтобы колхозное село укреплялось, давало больше продукции, себе оставляло вдоволь, а не как в прошлом – до пасхи едва хватало.
– Иногда едва до Рождества дотягивали, – перебил Квасников Сталина, привыкший вести с ним такие банные разговоры, какие ему и в голову бы не пришли в обычные дни своих дежурств.
– Вот-вот. А помаленьку да полегоньку далеко не уедешь.
– Так это только так говорится, товарищ Сталин, что помаленьку. А на самом деле вкалывают люди, колхозники то есть, да земля у нас не шибко родивая, лен разве что да овес. И то не каждый год. Ну, скотина еще, молоко, масло… Вот и бьется человек, бьется, а осень подходит – все будто сквозь пальцы утекает.
– Ничего, уже налаживается выпуск тракторов, всяких других машин, станет легче, – пообещал Сталин. – Мы вот приняли пятилетний план, там много места уделено сельскому хозяйству. А если бы капиталисты нам не мешали, мы бы давно и промышленность и сельское хозяйство подняли на небывалый уровень… На оборону много уходит. Да. Очень много уходит. А без этого нельзя. Минувшая война нас кое-чему научила. Второй раз наступать на одни и те же грабли нельзя. Хотя до войны мы тоже из кожи вон лезли, чтобы вырваться из отсталости, да, видать, плохо лезли, – заключил Сталин и переспросил: – Так, говоришь, трудно живут колхозники на Вологодчине?
– Трудно, товарищ Сталин. Просто, если по совести, тяжело живут… Это я вам как на духу говорю, – подтвердил Квасников. И тут же поправился: – Народ, однако, верит в лучшую жизнь, да и сегодня полегче стало, не то что во время войны…
– Сколько тебе лет, Игнат?
– Двадцать восемь.
– В каком звании?
– Старший лейтенант.
– Женат?
– Так точно, товарищ Сталин. Двое детишков, оба сыновья. Маленькие еще, – добавил Квасников для полной ясности.
– Да, дети наши, – негромко откликнулся Сталин, думая о своем.
После бани, завернувшись в теплый халат, Сталин вышел разомлевшим и расслабленным настолько, что еле двигал ногами. Хотелось поскорее лечь. Хотя бы даже вот здесь, в коридоре. Или опереться на чью-нибудь руку. Но коридор был пуст.
«Перепарился», – подумал он равнодушно, останавливаясь и собираясь с силами, потому что даже думать о такой мелочи было невероятно трудно, будто мозг разжижился от жары и превратился в слякоть.
Кое-как Сталин добрался до спальни, жадно выпил стакан «боржоми», шагнул к кровати, наклонился, в глазах потемнело, голова закружилась… он беспомощно расставил руки, ища опору, но пол качнуло в сторону, затем его будто вырвало из-под ног, сознание затуманилось сползающими с гор тучами, на миг в глазах мелькнула синева моря… и потухла…
Несколько дней организм Сталина боролся со смертью. Оставшиеся жизненные силы то отступали перед неизбежностью, то выносили Сталина на поверхность, где было светло до рези в глазах. Иногда звучали голоса, над ним склонялись знакомые лица, вглядывались, то ли не узнавая, то ли спрашивая, как долго это будет длиться и что им, остающимся, делать. В такие минуты в голове вдруг прояснялось, и Сталин вполне сознавал, что эти лица уже все для себя решили, как жить дальше, и сознание того, что он, Сталин, не может повлиять на эти решения, заставляло оставшиеся силы напрягаться в попытке вернуть прошлое, растрачивая их впустую. Но длилось напряженное состояние недолго. Затем сознание снова окутывала пелена беспамятства, и Сталин будто погружался в синеву моря. Но прежде чем она сменялась непроницаемым мраком, перед ним проносились картины прошлого, по большей части из детства и юности, когда казалось, что ничего прекраснее у него не было за всю его бурную жизнь, чем эти немногие годы взросления и поисков самого себя.
Так повторилось несколько раз. Однако с каждым разом силы слабели, удерживали на поверхности моря все более короткий отрезок времени, и Сталин отчетливо слышал, как метроном, прежде чем замолчать, отсчитывает гулкими, но равнодушными ударами оставшиеся секунды. И наступило мгновение, когда последнего удара расслышать он не успел. Зато успел увидеть, как в глубине моря вспыхнула молния и тут же беззвучно погасла…
– Все, – сказал кто-то, будто вынося окончательный приговор.
Но для Сталина время остановилось на несколько мгновений раньше, и приговора он услышать не мог.
Глава 27
3 марта командующему Уральским военным округом маршалу Жукову позвонил в Свердловск заместитель председателя Совета министров СССР Булганин и велел срочно прибыть в Москву.
Первое, что пришло Жукову в голову, – этот вызов связан с его докладом на вечере, посвященном тридцать пятой годовщине образования Красной армии. Странно, если это так. Ведь он в своем докладе все лавры за создание армии, ее организацию, вооружение и все ее победы отдал одному лишь Сталину, ни разу не упомянув ни о себе, ни о ком-то еще. Даже о Ленине, не говоря уже о Троцком.
Жуков тут же позвонил министру обороны маршалу Василевскому, спросил, не скрывая тревоги:
– Саша, ты не знаешь, зачем меня вызывают? И почему Булганин?
– Как зачем? На пленум Цека. Булганин ответственен за созыв пленума. А по какому поводу пленум, сказать не могу: вопрос на месте.
Жуков собрался и на другой день прилетел в Москву. И только там узнал, что Сталин тяжело болен, что он, скорее всего, уже не жилец, хотя об этом прямо никто не говорит. Даже Хрущев, открывавший пленум, выражался весьма туманно.