И Алексей Петрович, едва подумав об этой своей судьбе, тут же, презрев время, мысленно шагнул сразу года на два, на три вперед, где он уже известен как один из ведущих русских писателей. Он увидел себя окруженным поклонниками и поклонницами, услышал их восхищенные речи, представил себя сидящим в президиуме писательского съезда, который все никак не соберется, как он произносит там умную речь, и сам Горький…
Ведь если разобраться, то это вовсе даже не маниловщина, а вполне реальное будущее: ему, Алексею Задонову, по силам создать крепкий роман, и это будет роман об интеллигенте, который преодолел свое неприятие власти большевиков во имя будущего России. В конце концов, и в самые жестокие и мрачные времена существовали островки света и добра, не может быть, чтобы они не существовали и сегодня. Даже в той же Ирэне Яковлевне причудливо сплелись большевистский склад ума, еврейская предусмотрительность и осторожность, чисто женское желание счастья, идейный аскетизм и жадность к плотским наслаждениям.
Пожалуй, тут есть какая-то еще не понятая им закономерность: чем сильнее человек себя ограничивает в одном, тем большую свободу… нет, не свободу, а распущенность, вседозволенность он позволяет себе в другом. Например, в плотской любви. Да, над этим стоит подумать. Кстати, если взять нынешних вождей, то все они привержены лишь двум страстям: тому делу, на которое поставлены, и страстью к женщинам. Вряд ли это случайно: чтобы попасть наверх и там держаться, надо обладать громадной физической и душевной энергией. В процессе работы или общественной деятельности тратится в основном душевная, умственная. А куда девать избыток физической? Спортом эти люди не занимаются, жены их стары, невзрачны, копошатся в старом, обветшалом мирке. Остаются любовницы, то есть сочетание приятного с полезным. Обыватель считает это грехом, потому что обывателя едва хватает на свою жену, но это если и грех, то вынужденный… Такой грех Бог должен прощать. Ведь он фактически простил Падшего Ангела, у которого оказался переизбыток энергии и, вследствие этого, избыточное честолюбие. К тому же совмещать в себе обе ипостаси для Всевышнего было не с руки. Поэтому Бог сделал Падшего Ангела Дьяволом, приравняв себе и поручив ему то, на что не годились слишком самовлюбленные и всем довольные Ангелы-обыватели. Наконец, сам Господь согрешил с девой Марией, оплодотворив ее при… живом-то муже. Тем более что от плотника Иосифа Иисус Христос не получился бы…
Но это все чистая казуистика. А репортаж… А что, собственно, репортаж? Он так и сделает этот репортаж: интеллигент, вставший на точку зрения большевиков в деле возвеличивания России, укрепления ее могущества. При Петре Великом тоже не все и не сразу встали в ряды его соратников, и людей гибло безмерно, но прошли годы — целых два столетия, — и что же? А то, что все, что не касается величия России, в сознании последующих поколений отброшено за ненадобностью…
Кто знает, не назовет ли история и нынешнего властелина России Сталина, которого многие современники называют шашлычником и диктатором, не назовет ли история и его тоже Великим. Шашлычник шашлычником, а заводы строятся, Беломорканал, начатый еще Петром, строится, и вся Россия, вздыбленная революцией, как была когда-то вздыблена Петром, преображается. Пусть с муками, с кровью, с трагедиями отдельных человеков… Но когда это История обращала внимание на отдельных человеков? Не было такого и не будет. А ему, Алексею Задонову, надо в этой Истории оставить свой след и постараться, чтобы этот след никогда не тускнел. Для этого надо лишь одно — верить, что ты и сам человек необыкновенный…
И перед мысленным взором Алексея Петровича, уже в который раз, предстала некая Великая Река Времени, струящаяся из бесконечности, свинцовая река из движущихся символов человеческих существ. В некоторых местах она черна, но везде, то там, то тут, видны светлые черточки, иные настолько яркие, что невольно притягивают взор.
Вон та черточка — это человек, придумавший колесо; вон та — лук; а те вон, что почти в самом начале реки, у ее истоков, надо думать, топор, гончарный круг, огниво; вон та, сияющая розовым светом, — это Гомер, рядом с ней, потусклее, Архимед; пульсирующая ярким белым светом — Шекспир; вот эта вот, совсем близко, — Пушкин, она излучает голубовато-зеленое сияние; почти фиолетовое — Лев Толстой…
И множество других черточек, ибо коротка человеческая жизнь, до безобразия коротка, и кто-то прочерчивает огненный след, а кто-то не высекает своей жизнью даже малой искорки. Но чем дальше от истоков, тем общий тон Великой Реки Времени светлее, потому что человечество идет по пути самосовершенствования, как и положено всякому живому организму, иначе он или погибнет, или будет поглощен другими организмами, более высокой степени развития и организации.
А может быть, это лишь кажется, что река светлеет, потому что ужасно этого хочется, потому что иначе все теряет изначальный смысл, ради которого только и стоит жить и творить, а на самом деле человечество никуда не движется, топчется, как та лошадь на току с завязанными глазами, ибо, если бы оно, человечество, куда-то двигалось, то непременно по какому-то закону, но сколько ни бьются лучшие умы его, никакого закона найти не могут, если не считать чистой биологии… Наконец, если есть смысл существования человечества, если существует закон, на основе которого оно появилось и развивается, то тогда непременно должен быть Бог. Потому что иначе… Потому что иначе выйдет, что сама Природа мыслит и устанавливает законы своего существования, определяет пути своего развития и конечную цель. Но у Природы не может быть цели, кроме непрерывного ряда рождений и смертей.
В этом все дело. А Бог есть произвол в чистом виде, унизительный как для человечества, так и для самого Бога.
Вот и Маркс… Этот полуеврей-полунемец открыл не всемирный закон человеческого общежития, тем более — существования Природы, а лишь некую частность его развития, указал желаемую, но вряд ли достижимую цель, и уж наверняка не захотел бы жить в сегодняшней России. И дальше… Дальше что-то есть по этому поводу у Ницше, но и тот наверняка не первый и не последний, кто пытался и будет еще пытаться схватить руками порхающую перед мысленным взором радужной бабочкой неуловимую Истину, которая бы выражала и объясняла все Мироздание…
И, в то же время, Человек не может не мыслить, не может не искать эту Истину. Даже если мысли не ведут никуда, а поиски не дают ничего.
Глава 14
Через несколько дней после возвращения из березниковской командировки Алексея Петровича у Петра Аристарховича пошла горлом кровь, и его отвезли в Первую Градскую больницу.
Отца отвозил в больницу брат Лева. Алексей Петрович, как только узнал об этом, поехал туда же, застал там и брата, и мать и по их лицам догадался, что дело плохо.
Отец в последнее время, хотя и хорохорился и петушился, но увядал на глазах, а наступившая зима с ее морозами и более-менее устойчивой погодой не принесла ему обычного облегчения. Между тем он все надеялся и не хотел в больницу, и вот случилось то, чего все давно ждали и опасались: отец слег и слег, видимо, окончательно.
Правда, профессор, осматривавший его, не сказал ничего определенного по заведенному у медиков обыкновению, но именно потому, что он ничего не сказал, а больше по виду самого Петра Аристарховича, можно было судить, что это конец.
К Петру Аристарховичу определили постоянную сиделку из отслуживших свой срок медицинских сестер, но все еще стоящих на учете в профсоюзе медицинских работников. Алексей Петрович дал ей аванс, и старая чопорная дама, поджав губы, не считая, сунула деньги в карман белого накрахмаленного халата. С этой стороны сделать больше и лучше для отца было невозможно.
Дождавшись, когда Петр Аристархович уснул, поехали домой. Всю дорогу молчали, лишь изредка поглядывая на мать, которая то и дело тяжело вздыхала и прикладывала платок к сухим глазам.
В ближайшее воскресенье всей семьей ездили проведывать Петра Аристарховича, но детей не пустили даже на больничный порог, и Катя с Машей остались с ними на улице, а в палату прошли Алексей Петрович с братом и с матерью, и слава богу, что лишь втроем: перед постелью больного сидел старичок в длинной потертой рясе, выпущенной из-под поношенного пиджака, с большим бронзовым крестом на груди, с неряшливой бородкой и длинными седыми волосами.
Петра Аристарховича совершенно не обрадовало посещение родных ему людей. Он был вообще равнодушен ко всему, что его окружало, а всякие изменения в обстановке, похоже, лишь утомляли его и отвлекали от чего-то важного, что происходило в его душе.
Старичок молча покинул палату, суетливо спрятав под пиджак рясу и крест, неодобрительно поглядев на вошедших.
В палате пахло ладаном, запахом почти забытым, следовательно, отец сам как бы вступил на свой последний путь, и не без помощи сиделки, неприступный вид которой и упрямо поджатые губы лишь подтверждали возникшие подозрения.
Неловкость вызвало желание Петра Аристарховича соблюсти все христианские обряды, положенные перед смертью и после, хотя он никогда не был примерным христианином и совсем недавно утверждал, что религия — удел униженных и обездоленных, каковым себя никогда не считал, и уж тем более не мог не знать, что по нынешним безбожным временам исполнение его желания могло отразиться на его детях и внуках самым неожиданным образом.
Покинув больницу, Задоновы тут же, в заснеженном скверике, решили, что Алексей Петрович, как член партии, должен остаться в стороне от этого мероприятия и что всеми приготовлениями и сношениями с церковниками займется Катерина, то есть Екатерина Денисовна, жена Левы, потому что она нигде не служит и с нее, следовательно, взятки гладки.
Очерк Алексея Задонова о преобразующей силе труда был напечатан на второй полосе газеты, заняв ее почти целиком и уступив лишь маленький подвальчик для редакционного комментария.