— Да, еду. В Тверь. Тамошний облотдел ОГПУ — по нашим данным — явно либеральничает с антисоветскими элементами, которые активизировали борьбу против ускорения процессов индустриализации и коллективизации. Еду разбираться. Думаю, недели на это хватит. Потом собираюсь в Башкирию… Врачи советуют ехать на кумыс, — заключил Пакус, вставая.
— Что ж, желаю тебе удачи, — говорил Агранов, провожая коллегу до двери. — Свое здоровье нам, чекистам, надо беречь особенно. Впереди у нас работы — непочатый край. Держать руку на пульсе страны, как говорит товарищ Сталин, наша прямая обязанность.
Глава 24
В Гендриковом переулке в доме № 15, придавленном к земле железной крышей, утыканной множеством дымящих кирпичных труб, в стылый февральский вечер на втором этаже людно и весело. Светятся все окна, беспрерывно заводится патефон, фокстроты и танго вытекают наружу через открытые форточки вместе с табачным дымом, человеческим гомоном и взрывами смеха, на белые занавески наплывают дергающиеся тени.
Среди всех выделяется Маяковский. Он бродит по комнатам, останавливается возле той или иной кучки гостей, слушает, о чем говорят, но в разговоры не встревает, идет дальше, держа в руках большую кружку с горячим чаем.
Вечеринку организовали Брики по случаю предстоящего отъезда за границу. Приглашены самые близкие люди: поэты, артисты, художники, писатели и прочие. Хотя вечеринка в полном разгаре, народ все еще подходит, и каждого входящего встречают с таким шумным восторгом, будто именно этого гостя здесь только и ждут, его только и не хватает для полного счастья.
Большой стол ломится от закусок, бутылок с вином и водкой. Посреди стола в большом блюде разлегся огромный заливной судак, в другом блюде высится запеченный гусь, обложенный мочеными яблоками, в тарелках колбасы, сыры, крабы, зернистая икра. Все из распределителя для особых персон, недоступное для простых смертных, живущих по карточкам и премиальным талонам.
Расточая лучезарные улыбки, порхает среди гостей хозяйка дома Лиля Юрьевна. То из одного угла, то из другого слышится ее переливчатый счастливый смех. На Лиле шелковое светло-зеленое платье в темно-зеленую же полоску, так плотно обтягивающее ее далекую от совершенства фигуру, что сквозь это платье рельефно проступают все детали нижнего белья; полные руки обнажены, в глубоком декольте томится соблазнительная ложбинка, гладкие черные волосы взбиты, открывая короткую шею. Но главное достоинство Лили — это ее глаза: черные, бездонные, притягивающие, как разверстая пропасть. Глаза искрятся, блестят, вспыхивают, гаснут, но иногда, когда никто не видит, вдруг подергиваются тусклой усталостью и скукой.
На кушетке в столовой сидят с бокалами Осип Брик, Исаак Бабель, Яков Агранов, вокруг толпятся прочие гости. Все слушают Бабеля, только что вернувшегося с Украины.
— Они чувствуют, что попали в мышеловку, что им приходит конец, чувствуют, но не понимают ни размеров этой мышеловки, ни того, когда и как пробьет уже их последний час, — говорит Бабель убедительным голосом человека, вырвавшегося из объятий смерти. — И, как всякое не рассуждающее зверье, они кидаются из угла в угол, клацают зубами, рычат, воют, иногда кусаются, и очень больно. Я все это наблюдал вблизи, глаза в глаза, и поражался их звериному инстинкту, темному инстинкту мелкобуржуазной классовой сущности, который не отдает отчета ни в происходящем, ни в своих поступках. Таких людей нельзя перевоспитать, сделать лучше. Даже их малых детей, если отнять у родителей, нельзя превратить в пролетариев, рано или поздно их звериная природа скажется. Именно в недрах этого зверья зародилось черносотенство, ежечасно и ежеминутно возрождается антисемитизм. Таких людей попросту надо уничтожать. Как в гражданскую войну…
— Исак, а ты сам-то… сам-то что там делал? — спросил коротышка Лавут.
— Как что? — удивился Бабель. — Наблюдал! Это ж история! Ис-то-рия! Об этом надо писать! Каждое слово — с большой буквы! То будет уже вторая «Конармия». Вернее, ее продолжение. Обязанность писателя — отобразить историю, свидетелем и участником которой стал. А хохлов… хохлов я вообще ненавижу! — воскликнул вдруг Бабель визгливо, и лицо его пошло красными пятнами. — Это даже не нация, это сброд, который надо хорошенько профильтровать, а из оставшихся сделать…
— Русский крестьянин не лучше, — уточнил Агранов. — Сейчас наши наводят порядок не только на Украине, но и на Дону, Кубани, на Волге, в Сибири… Рывок к социализму… Веление времени… Всю эту дремучесть — по боку! Старую Россию — по боку! Я аплодирую Сталину, который загнал за Урал всех так называемых русских историков вместе с их российской историей…
— Э-э, друзья мои, — лениво протянул Ося Брик. — Я давно говорил, что если бы не эти чертовы Кирилл и Мефодий с их дьявольской азбукой, Русь писала бы на латинице, приняла католичество и не было бы ни русских, ни украинцев, ни белорусов.
— А что бы тогда было? — спросил Лавут.
— Была бы Европа до Урала, была бы настоящая культура, действительная цивилизация, и нам бы не пришлось думать о том, что вдруг эти непредсказуемые славяне в очередной раз…
— Согласен, — подхватил Бабель. — Но это если бы да кабы. А я в данном случае имею в виду борьбу как раз с проявлениями шовинизма, антисемитизма, махрового черносотенства, которые еще крепко сидят в этих, так называемых, братских народах. Вот где необходимо классовое фильтрование сверху до низу…
— Э-э, чего ты там профильтруешь в своей Хохландии! Там всех надо собрать и скопом в Сибирь! — перебил Бабеля со смехом Ося. — Вот на Лубянке — там да, там фильтруют… Я, друзья, недавно присутствовал на допросе… — доверительно сообщил Брик, и все сдвинулись поближе, чтобы лучше слышать.
— По части бухгалтерии? — съязвил неугомонный Лавут.
— И по этой части тоже. Вот Янек не даст соврать, — положил Осип свою руку на колено Агранову. — Да, так вот, был на допросе. Допрашивали одного контрика. Кого, что — не важно. До ареста этот тип сидел тихо-смирно в конструкторском бюро, чертил там какие-то чертежи, вроде приносил пользу, а копнули поглубже — один вред. Стали раскручивать на предмет заговора: не сам же он вычерчивал не те болты-гайки, какие нужно. Кто-то же им руководил, кто-то же пропускал эти вредительские чертежи. Кто-то утверждал. Спрашивают: кто? Все отрицает, ничего не признает. Ну, его немножко потрясли… ха-ха!.. для проверки на вшивость. Опять молчит. То да се — плачет, клянется, что ни сном, ни духом, что далек от всякой политики. Как же! Так ему уже и поверили. Ну, взяли, как говорится, в оборот. По-настоящему. Эт-то, я вам скажу-у… — Осип вытер взмокревшие вывернутые губы рукавом, со всхлипом втянул слюну. — Эт-то, я вам скажу, надо видеть и слышать. От этого у самого мурашки по спине, а в животе — холод. А общее ощущение — трудно передать словами. Пробовал — не получается… Что-то вроде непрерывного оргазма. Так и трясет, так и захватывает всего. Потом очнешься — пустой. Да. Будто тебя выпотрошили. Или ты за ночь совокупился с десятком баб. Идешь — тела не чувствуешь. Летишь. Во-от… А ты, Исак, про свою Хохландию…
— На Украине тоже наши люди имеются, настоящие коммунисты и чекисты! — воскликнул Бабель в запальчивости. — Я там с Косиором встретился. С Викентием. Он хохлам дает шороху. Он там, будьте спокойны, порядок уже наведет.
И все облегченно заулыбались, точно Бабель своей запальчивостью отвел от них беду.
— Янек, — рванулся Бабель к Агранову, подстегнутый улыбками. — Организуй и мне побывать на допросе… хотя бы одним глазком… Честное слово, так хочется глянуть… давно наслышан… Примитивный допрос пленных — это я видел сколько угодно. А мне хочется посмотреть работу профессионалов, чего-нибудь такого-этакого…
Агранов улыбнулся безгрешной детской улыбкой.
— Почему бы и нет? Можно устроить. Только не знаю, когда.
— Я слыхал, в Питере есть классные следователи, — напомнил о себе Лавут. — Работают по Фрейду. Мастера. Из кого хочешь выпотрошат все, чего было и не было.
— Да, есть там спецы, — подтвердил Агранов. — При случае можно будет устроить и в Питере. Есть там одна девочка… из наших. Работает… м-мня! — и поцеловал пальцы, сложенные троеперстием.
— Я к чему это! — загорелся Бабель. — Я к тому, что у меня, друзья мои, давно зреет идея… да! — зреет идея написать большое полотно о чекистах. Мы вот с вами веселимся, а они… они в эти самые минуты очищают наше общество, нашу с вами жизнь от всякого сброда, от всяких контриков! Святые люди! Честное слово! Как подумаешь, представишь, так слезу вышибает…
— Это кто — святые люди? — спросил Маяковский, неожиданно возвысившись над всеми.
— Чекисты, Володя, чекисты, — опередил Бабеля Ося. — Исак хочет написать роман о чекистах.
— О чекистах? Исаак? Не попасть бы вам впросак, — буркнул Маяковский, повернулся и пошел дальше.
Его проводил дружный хохот.
— Друзья! Друзья! Минутку внимания! — воскликнула Лиля Брик и захлопала в ладоши. — Давайте выпьем за Володю! Давайте выпьем за его новые успехи в творчестве! За успех его «Бани». Как жаль, что мы с Осей не будем присутствовать на ее премьере… Володя! Не кукся! Не навечно же мы с Осей уезжаем. Больше оптимизма, дорогой! Здоровья тебе и долгих лет жизни и творчества! Итак, за «Баню»!
— Да здравствует «Баня»! Ура!
— Володя, за твой успех!
— А нечистым трубочистам стыд и срам! Стыд и срам!
— За Мойдодыра-Маяковского!
— За дальнейшее развитие помывочных предприятий!
— На базе Гепеу!
— Га-га-га! Гы-гы-гы!
Звенели бокалы, стучали ножи и вилки.
На перроне Варшавского вокзала обычная сутолока перед отправлением поезда "Москва-Берлин". Торопливое шарканье подошв, напутственные слова, прощальные поцелуи.
Вокзальный колокол отбил два звона.
Рукопожатие Оси Брика холодно-равнодушно. Поцелуй Лили — тоже. Еще недавно это бы огорчило Маяковского, но сегодня даже обрадовало: значит, когда они вернутся, их не слишком возмутит тот факт, что он начал новую, вполне самостоятельную жизнь…