Глава 7
Следователь по особо важным делам Лев Борисович Пакус проснулся необычно рано и сразу же встал с постели, хотя торопиться ему было некуда. Однако сегодня наконец-то заканчивается его командировка, растянувшаяся почти на месяц, сегодня он возвращается в Москву, — и нетерпение вытолкало его раньше обычного из-под тонкого казенного одеяла на холодный пол.
Пакус потянулся, но не всласть, как когда-то, а весьма осторожно, будто боясь в себе что-то испортить резким движением, сунул ноги в теплые домашние тапочки и прошлепал к окну.
Сквозь запыленное стекло высокого окна гостиничного номера виднелась бурая кирпичная стена, освещенная ранними лучами весеннего солнца, серое здание тюрьмы с маленькими зарешеченными оконцами, железная крыша, голубое небо над крышей и старый одинокий тополь с отломанной вершиной, суматошно размахивающий голыми ветками. Где-то близко от окна чирикали невидимые воробьи, возбужденно каркали вороны, о жестяной подоконник звонко стучала капель.
Не одеваясь, в одном нижнем белье, Пакус долго стоял у окна, растирая под рубашкой вялой ладонью впалую грудь, стараясь дышать глубоко и ровно. Его узкое бледное лицо с неестественно высоким, выпуклым лбом, будто нарочно надстроенным для каких-то непонятных и явно неосуществимых целей, выражало углубленную сосредоточенность на самом себе. Маслиновые глаза были полуприкрыты, губы плотно сжаты, при каждом выдохе и вдохе ноздри тонкого вислого носа раздувались и опадали, правая бровь слегка подрагивала.
Пакус глубоко дышал и прислушивался к себе: его легкие отвечали ему свистами и всхлипами, но сухой чахоточный кашель не поднимался из их разлагающихся глубин, и это был хороший признак. Незаметно лихорадочное возбуждение сменилось настроением тихого праздника, будто яркий свет весеннего солнца согрел его неспокойную душу.
Впрочем, причина праздничного настроения гнездилась не столько в солнце, которое сегодня могло и не вылезать из-за облаков, сколько в вещах весьма прозаических.
Во-первых, он успешно закончил дела, ради которых был командирован в Тверь, в этот заваленный грязным весенним снегом древний русский город на берегу Волги; во-вторых, вчера вечером он получил два письма: одно от жены, второе от приятеля, артиста Малого театра. Оба письма были коротки и похожи одно на другое, то есть практически не содержали ни новостей, ни рассуждений о чем бы то ни было, ни фамилий кого бы то ни было.
В письме жены сообщался всего один факт: дочь, учащаяся музыкальной школы по классу скрипки, выступила в детском концерте, и ее очень хвалил сам Шостакович. А приятель писал, что в театре готовится новая постановка, и ему предложена одна из главных ролей. И это все.
Из этого отсутствия новостей Пакус сделал вывод, что дома все обстоит благополучно и, следовательно, беспокоиться не о чем. Главное же — в письме жены не было ни одной условной фразы, которая бы сигнализировала о какой-то опасности, о каких-то из ряда вон выходящих происшествиях, касающихся лично его и его семьи, а вклеенная подковкой волосинка не была потревожена перлюстрацией.
Еще в прошлом году, едва выслали из страны Троцкого и начались аресты его сторонников, Пакус, опасаясь за свою судьбу, хотя и не примыкал официально к оппозиции, придумал десятка три ничего не значащих фраз, каждая из которых имела тот или иной тайный смысл, — на случай переписки с женой, поскольку часто ездил в командировки по линии ОГПУ, и даже на тот случай, если бы его арестовали.
Так, например, фраза: "Солнышко у нас в последние дни светит все реже" или: "Дождь (снег) у нас в последние дни идет все реже" означала, что к ним домой приходили с обыском. Изменение порядка слов несло дополнительную информацию, многоточие в конце фразы означало, что в ней зашифрована фамилия. Были фразы, сообщающие об аресте того или иного сослуживца Льва Борисовича, или просто приятеля, о вызове жены в райотдел ГПУ и прочая, и прочая, то есть о тех несомненных признаках приближающейся грозы, к которой необходимо приготовиться заранее.
Пакус заставил жену вызубрить все эти фразы и вникнуть в систему их построения, и пока он торчал в Твери, расследуя дело о вредительстве в железнодорожных мастерских, жена сообщила ему таким образом о некоторых арестах, о которых сам Пакус смог бы узнать лишь по возвращении в Москву.
Жена его, Варя, работала в наркомате юстиции, ей было известно многое из того, что шло по линии ее ведомства, и о многом Пакус узнавал раньше своих коллег по ОГПУ, что позволяло ему свободнее ориентироваться в происходящих событиях.
За минувший месяц арестовано было по нескольку работников наркоматов торгового и речного флота, промкооперации и других ведомств, — все из старых русских спецов, а также с дюжину националистически настроенных русских писателей и историков, экономистов и искусствоведов, не имевших к Троцкому никакого отношения, а к Пакусу — тем более. Судя по всему, кампания борьбы с троцкизмом пошла на убыль, началась очередная чистка среди старой интеллигенции, замена их на людей новой волны.
Впрочем, если по большому счету, то есть диалектически, все эти жертвы надо относить исключительно к издержкам классовой борьбы, жестокой и непримиримой, к издержкам, к которым Пакус был подготовлен всей своей предыдущей жизнью: подпольем, арестами, тюрьмой и ссылкой, эмиграцией, революциями и гражданской войной. Осознание этого оправдывало собственные поступки, успокаивало же далеко не всегда: слишком много за ним числилось всяких щекотливых дел, в тайны которых посвящены весьма немногие, а с точки зрения власти посвященных вообще не должно быть. К тому же участились случаи бегства за границу весьма ответственных и осведомленных товарищей, и Пакус нутром чувствовал всеобщее недоверие друг к другу, расслоение «тонкого слоя революционеров», о котором частенько с неодобрением поминал сам Ленин, на мелкие группы, профессиональные сообщества и даже национальные кланы. Все это мешало делу, создавало атмосферу нервозности и неуверенности.
Но что же делать? Уйти? Попроситься на покой? Он имеет право — хотя бы по состоянию здоровья. Увы, уйти в сторону вещь совершенно нереальная: легче стать членом "ордена" всесильного Главного Политического Управления, чем выйти из него. Наконец, пока он на плаву, он может как-то предотвращать возможные на себя поползновения, а стоит отойти от дел, как станешь совершенно беззащитным. Да и не может он уже без дела — именно без этого дела, — жуткого, затягивающего, как трясина, где сам ходишь по острию ножа, но зато в твоей власти жизни других людей, и ты можешь, как господь бог Саваоф, казнить или миловать.
Побрившись, умывшись и одевшись, Пакус вышел из гостиницы. Стоя на крыльце, он всей грудью осторожно втянул в себя свежий воздух, напоенный густыми запахами, подождал реакции легких, не дождался, задрал голову к небу и улыбнулся: черт с ним со всем, а сегодня он будет дома! Главное — не давать воли своему слишком богатому воображению.
Сколько уж раз ему казалось, что меч вот-вот опустится на его шею, он уже чувствовал его холодное и безжалостное лезвие, но меч повисал в воздухе и… и опускался на шею другого. Да и с какой стати именно на его шею и именно сейчас? Когда-нибудь или… или никогда. Забыть, не думать ни о чем, наслаждаться солнцем, жизнью, весной. Ну! Раз, два, три… одиннадцать, двенадцать… сорок пять, сорок шесть… девяносто девять, сто!
Осторожно спустившись с крыльца по растрескавшимся кирпичным ступенькам, Пакус заложил руки за спину и не спеша зашагал по улице.
С безоблачного неба ярко светило солнце, с крыш свисали сосульки, со всех сторон звучала капель, а под ногами, в тени домов, похрустывал тонкий ледок. В кронах низкорослых лип шумно возились рано нынче прилетевшие скворцы. Воробьи копошились в навозных кучах. Со всех сторон пахло свежеиспеченным хлебом, жареной рыбой, иногда — помойкой и выгребными ямами.
Со станции доносились гудки маневровых паровозов. По мосту через Волгу громыхал порожний состав. По улице тянулся санный обоз. В широких розвальнях стояли большие деревянные клетки, в них визжали тощие свиньи, жалобно блеяли овцы, тревожно вскрикивали гуси; рядом с санями шагали угрюмые бородатые крестьяне в обтерханных овчинных полушубках, большинство — в лаптях: деревня, выполняя продналог, везла в город живность и продукты.
Поговаривали, что там, в деревне, весьма и весьма неспокойно.
Пакус вынул из кармана серебряные часы на цепочке с монограммой — подарок Дзержинского за участие в подавлении Антоновского мятежа на Тамбовщине, открыл крышку: часы показывали без четверти восемь. В областное управление ГПУ идти рано, и Пакус решил перед завтраком прогуляться к Волге. Ему по расследуемому делу оставались кое-какие пустяковые формальности, во второй половине дня он сядет в Ленинградский поезд и через четыре часа будет в Москве. Закончится очередная командировка, будет очередное возвращение домой, встреча с женой и дочерью. Он ужасно истосковался по ним, да и здоровье в последние дни, как обычно это бывает с ним в межсезонье, начало пошаливать, и все чаще и все продолжительнее тело его сотрясалось от сухого отрывистого кашля.
На берегу реки, еще скованной льдом, на Пакуса налетел упругий юго-восточный ветер, уже пахнущий весной, заволжскими степями, теми степями между Волгой и Уралом, где Лев Борисович провел чудный летний месяц в двадцать шестом году со своей женой, попивая кумыс и не думая ни о каких мировых проблемах.
Как бы он хотел сейчас снова очутиться в тех краях… Там, наблюдая жизнь полудиких казахов, вслушиваясь по ночам в топот табунов, потревоженных волками, в клекочущие крики табунщиков, вдыхая запах горящего кизяка и сухой полыни, тонкий аромат женского тела, он снова начал писать стихи.
В стихах Лев Борисович носился по степи на необъезженных скакунах, визжа от восторга и страха; любил узкоглазую и широколицую казашку, гонялся с арапником за волками и лисицами. Он был здоровым, сильным и вольным кочевником, а не больным евреем, который, вернувшись в Москву, должен исполнять работу не по призванию, а по необходимости.