Порыв кочующей степи
Меня умчит за горизонт…
Я не вернусь… Прости, прости!
Я все забыл, уж я не тот…
Это почти все, что осталось в памяти из тех сотен строчек, торопливо написанных при свете костра и в костре же сгоревших перед отъездом.
Какие там скакуны и волки! — смешно подумать. Вредители, заговорщики, шпионы, оппозиционеры, фашисты, антисемиты, националисты и шовинисты — вот круг его интересов. И самое удивительное заключается в том, что он целиком и полностью зависит от них, то есть свобода его и его семьи, их относительно благополучное существование зависят от наличия этих врагов трудового народа, от их количества и, можно сказать, качества.
"Я все забыл, уж я не тот…" — жалкие слова, ничтожный образ вне времени и пространства, вне человеческого существования: ничто не может быть забыто, и сам он не может стать другим, хоть тресни.
И тут, стоя на крутом берегу реки, Пакус вдруг почувствовал, что все это: и река, и город, и люди, его населяющие, и страна — все это чужое и лично ему совсем ненужное, и сам он здесь чужой и никому ненужный, может быть, даже собственной жене и дочери. Но где то место, где он нужен и которое нужно ему самому?
Вспомнились строчки из Мандельштама:
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю,
Но люблю мою бедную землю,
Оттого что другой не видал.
Да, именно оттого, что не видал, а не оттого, что на ней родился. Родиться можно где угодно. Но он-то, Лев Пакус, повидал другие земли, и получше этой. Да и Мандельштам — тоже. И вообще, поэзия — сплошное лицемерие.
Пакус вздохнул, сказал сам себе, что все это от усталости и одолевающей его болезни, что жизнь продолжается и он не имеет права раскисать. Сказав себе это, он, как всегда, поверил в сказанное, повернулся и побрел назад.
На площади уже открылся газетный киоск. Несколько человек интеллигентного вида стояли возле, шелестели раскрытыми газетами. Пакус подошел, побренчал мелочью в кармане, купил "Правду". На четвертой странице наткнулся на сообщение о смерти поэта Маяковского, остановился, будто споткнувшись обо что-то, почувствовал, как сердце забилось с перебоями, перехватило дыхание: в организации смерти Маяковского, как и когда-то Есенина, он принимал участие, разрабатывая вероятные сценарии «самоубийства», несчастного случая, или «ограбления с обязательным летальным исходом». Значит, свершилось. Что ж, все закономерно, ибо два самых, пожалуй, выдающихся русских поэта встали на путь перехода на антисоветские позиции. Окончательного их перехода на эти позиции допустить было никак нельзя. Но со смертью Маяковского и сама судьба Пакуса становилась слишком уязвимой: как знать, не захотят ли Ягода и Агранов избавиться от Пакуса, как от одного из косвенно причастных к этим делам.
Глава 8
В столовой облотдела ГПУ с утра народу, как всегда, немного. Пакус, сидя в одиночестве за столом, съел котлету с макаронами, тарелку овсяной каши и выпил стакан горячего чаю с ячменным коржиком. Отставив в сторону стакан, вспомнил вдруг нечаянную встречу с Маяковским году эдак в двадцатом в одной из коммерческих кофеен на Арбате. Здоровенный мужик, бульдожье лицо, ел жадно и все время сморкался в мокрый платок. Потом, залпом выпив остывший чай, встал, пошел к эстраде, где по вечерам играл оркестр, стал читать стихи. Читал так, будто пришел сюда только за этим. При этом смотрел куда-то в конец небольшого задымленного зала. Похоже, слушатели его совершенно не интересовали. Окончив читать, вышел, не расплатившись: видать, чтение стихов и было платой за обед.
Потом Маяковский вошел в моду, его книжки назойливо мозолили глаза в каждом киоске, на прилавке любого книжного магазина. Поэт ездил в собственном авто с собственным шофером, сотрудничал с ОГПУ во время гастролей за границу, был в приятельских отношениях с Аграновым, фрондировал, но в меру, таскался по бабам, скандалил со своими поэтическими противниками. В нем было много наносного, чужого, мертвого — так это представлялось Пакусу. Не то что в Есенине, Клюеве или Васильеве, прочно связанных с деревней, народом, его прошлым и настоящим. Но конец их всех был предрешен неумолимой историей.
Народу в столовой все прибавлялось и прибавлялось, шум возрастал, становясь похожим на шум базара. В основном это были молодые сотрудники ГПУ. По их поведению, их лицам и незамысловатым репликам было видно, что почти все они еще вчера не имели ни малейшего отношения к органам, их старые привычки сидят в них еще крепко, чего не скажешь о тех немногих ветеранах, успевших хлебнуть лиха на новом поприще.
Пакус, болезненно поморщившись, потер ладонью левую часть груди под пиджаком, бережно поднял со стула свое тело и отправился к начальнику следственной части. Он шел между рядами столиков, не глядя по сторонам, погруженный в свои безрадостные думы.
Следственная часть располагалась на втором этаже. Пакус поднялся по скрипучей деревянной лестнице, прошел длинным коридором со множеством дверей с обеих сторон, обитых войлоком и клеенкой для звукоизоляции, открыл дверь кабинета начальника следственного отдела.
В "предбаннике" толпилось человек пять сотрудников, то ли ждущих вызова к начальнику, то ли какого-то распоряжения. У каждого в руках газета. Они оживленно о чем-то разговаривали, но сразу же замолчали и уставились на вошедшего Пакуса с деланным равнодушием на, как ему показалось, одинаково туповатых лицах. Даже у еврея, которого он приметил среди них, лицо тоже было туповатым.
"С кем поведешься… — машинально проскользнула в уме банальная мысль. И тут же другая: — Такое ощущение, что они знают о моей причастности к смерти Маяковского. — Одернул себя: — «Не выдумливай на себе глупостей, — как говорила когда-то мудрая тетка Сима. — Предоставь это другим".
Пакус, привыкший к провинциальным начальникам входить без стука и доклада, решительно пересек "предбанник", лишь слегка кивнув присутствующим, открыл тяжелую дубовую дверь и переступил порог кабинета. Его высоченный лоб, узкая, прямая фигура выражали полнейшую уверенность в себе и снисходительность к окружающим, потому что именно такой вид вызывает почтение у людей, знающих о товарище Пакусе лишь понаслышке.
— А-а! Товарищ Пакус! — воскликнул начальник отдела Перепелов, сорокалетний здоровяк с красным лицом и льняными волосами, поднимаясь из-за стола и выходя навстречу Пакусу с протянутыми руками и подобострастной улыбкой на толстых губах, так не идущей к его большому мясистому лицу. — Очень кстати! Очень кстати! А как поживает ваш тезка Каменев? А? — и, обхватив ладонь Льва Борисовича огромной ручищей, стиснул ее так, что Пакус даже присел от боли. Перепелов захохотал, довольный своей шуткой, повторяемой, поди, уже в десятый раз. Оборвав смех, он отпустил руку, спросил, ткнув толстым пальцем в лежащую на столе раскрытую "Правду":
— Читали? Маяковский, понимаете ли (у него это звучало: па-аители), застрелился… Надо же, а? Давно ли, па-аители, Есенина ругал за самоубийство, и вот на тебе! Кто бы мог подумать…
Перепелов говорил густым басом, смеялся — точно рычал, при этом дышал в лицо собеседнику убоистым запахом чеснока и водочного перегара.
— Да-да, читал. Такая жалость. Уж не поэтому ли у вас, товарищ Перепелов, с утра такое, я бы сказал, весьма игривое настроение? Вроде радоваться нечему, — усмехнулся Лев Борисович. — Уж не к дождю ли?
Перепелов обнял "московского гостя" за плечи, подвел к стулу, усадил, не переставая в то же время оглушать его своим басом и обдавать омерзительной вонью.
— Скорее, к морозу! — хохотнул он. — А Маяковский… Я где-то читал, па-аители, что поэты к старости впадают в детство. Маразмом называется. Поэтому господь и прибирает их пораньше… от греха, па-аители, подальше. А то изнасиловал бы какую-нибудь малолетку, ха-ха-ха! На Руси все поэты так кончают. Не заметили?
— Насилованием малолеток?
— Именно, именно! Я про это самое и толкую. А что выпил, так это… па-аители… — Перепелов, не закончив фразы, сел за стол, бросил на вытертое зеленое сукно руки-лопаты, заговорил серьезно: — Тут, дорогой мой товарищ Пакус, открылось одно обстоятельство. Па-аители, вчера московским поездом приезжает человечек, некто, па-аители, Ситин. И этот человечек оказывается, па-аители, связником между нашими, тверскими, заговорщиками и саратовскими. Сейчас его потрошат в изоляторе. Возможно, что это тот самый, па-аители, штрих, которого нам не хватает для завершения всей картины.
— Почему вы решили, что нам не хватает какого-то штриха? — спросил Пакус, брезгливо морщась и отстраняясь от стола. — И почему вы решили, что он связник?
— А мы на него, па-аители, получили ориентировку из Москвы, — снова весело хохотнул Перепелов. — Вы уж домой ушли, так мы решили, па-аители, вас не беспокоить… Как вам это кажется? А? По-моему, пташка попалась весьма интересная, и может оказаться, па-аители, этим недостающим штрихом.
Пакус испытующе глянул на Перепелова: не нравился ему сегодняшний Перепелов, не нравилось, что именно сегодня вдруг появился этот связник. Да и связник ли? Само дело о вредительстве в железнодорожных мастерских Твери было во многом надуманным местными пинкертонами. Об этом поступили сигналы в Москву, и именно это привело сюда следователя по особо важным делам. Но начальник отдела, отправляя Пакуса в Тверь, потребовал от него не столько установления истины, сколько искоренения остатков либерализма, которые еще присущи некоторым нашим провинциальным управлениям.
— Люди должны увидеть, что мы караем не только интеллигенцию и спецов, но и рабочих, и членов партии, если они изменили делу пролетарского интернационализма. Так что, товарищ Пакус, сети забрасывай как можно шире, чтоб ни один пескарь не ушел, — напутствовал Пакуса его начальник. — А если кто из Тверьупра станет вставлять тебе палки в колеса, то и с ними особо не церемонься.