— Да я уж стараюсь. А все равно боязно: вдруг как не получится.
— Сам же говоришь: лошадь сердится на воз, а тянет. Главное, не оступаться, а там, бог даст, все и наладится.
— Дай то бог, дай то бог, — пробормотал Никита Сергеевич. — А ничего другого и не остается, как тянуть, моя дорогая женушка.
— В том-то и дело. И тебе мой совет: держись за Кагановича. Все эти Молотовы, Ворошиловы, Якиры только с виду знающие и умеющие, а копни поглубже — и нет ничего, кроме махания саблями. Ты их остерегайся. А Лазарь Моисеич, он человек не простой, он нутром чует, что и куда. Вот за ним и тянись, за Лазарь-то Моисеичем. И не прогадаешь.
— Да я и то — тянусь. Но у Лазаря такие грандиозные планы относительно преобразования Москвы, что, боюсь, мне за ним будет трудно угнаться. Он решил и метро в Москве строить, и весь центр города реконструировать, заводы и фабрики подвергнуть модернизации… — у меня даже слов таких в запасе нету, какими он кидается. К тому же у меня такое ощущение, что за каждым моим шагом следит не только он, а еще и сам товарищ Сталин. Следит и решает, так ли я делаю или не так. И ужасно боязно, если он решит, что не так.
— А ты повинись, если что, — он и простит. Тоже человек, а не железка бесчувственная, хотя и прозывается Сталиным. Да и с кем ему работать-то? Хорошими работниками не бросаются. А ты у меня работник хоть куда, — прошептала Нина Петровна и прильнула к своему Миките.
И Никита Сергеевич растаял, обнял свою располневшую жену за плечи и ткнулся лицом в ее мягкую теплую грудь.
Глава 2
С утра Никита Сергеевич собрал весь руководящий состав райкома партии в своем кабинете, пригласив и председателя райсовета. Но даже сесть не предложил. И сам не садился.
— Так, дорогие товарищи. Рассиживать нам тут некогда, да и пользы от этого мало. Сейчас едем по району и все проблемы решать будем на месте. А не получится на месте, придумаем, как решить по-другому. Как говорит народная пословица: дурак думкой богатеет, а умный дело делает. Не принимайте на свой счет про дураков, а бюрократизьму будем давать бой по всем, так сказать, линиям и направлениям. Все! На этом совещание заканчивается. Поехали!
Втиснулись в три автомобиля и поехали.
Собственно говоря, у Хрущева никакого плана, — в смысле, куда ехать сперва, а куда потом, — не было. Но он слишком хорошо запомнил вчерашний пленум райкома, холодный прием и тот факт, что если бы не присутствие Кагановича, его бы могли очень даже свободно «прокатить на вороных». Поэтому, перво-наперво, надо товарищей райкомовцев оглушить и огорошить, взять инициативу в свои руки, заставить их плясать под свою дудку. И не вякать.
Отъехали от райкома по Краснопресненской улице совсем недалеко — вот тебе какая-то стройка. С одной стороны улицы дом вроде бы рушат, с другой стороны строят… Вроде бы строят, потому как ни рабочих не видно на стенах, ни вообще кого бы то ни было. И никакого шевеления. А времени уже, считай, половина десятого.
— А ну стой! — велел шоферу Никита Сергеевич. И обернулся к завотделу райкома по капитальному строительству товарищу Стеглову: — Это что же за стройка за такая? У них что — рабочий день с полдника начинается?
Стеглов начал было что-то объяснять, но Хрущев, не слушая объяснений, полез из машины, заранее негодуя. Он шел к воротам в сплошном заборе, сооруженном из отличнейших, можно сказать, досок, вместо какого-нибудь бросового горбыля и чего попало, порозовев до крайности и пыхтя.
Сторож, бородатый мужик лет сорока, вышел из будки, жуя на ходу, и уставился на Хрущева, как на некое чудище.
— Вам, прощения просим, дорогой товарищ, по какому такому делу на запрещенный объект запонадобилось? — вежливо спросил он, заступая дорогу, ничуть не смутившись решительным видом Хрущева и всей его свиты.
— Я секретарь Краснопресненского райкома партии, — остановился Никита Сергеевич, точно налетев на столб. — Мне запонадобилось ваше начальство.
— Я дико извиняюсь, товарищ секлетарь, а только, прощения просим, нам велено никого из проходящих на объект не пущать. А насчет начальства… так оно еще не прибымши. Оно, начальство-то, игдей-то в главке али еще игде. Нам про то неведомо, дорогой товарищ.
— Во-первых, мы не проходящие, мы входящие. В любое учреждение и на любую стройку. Вот мой документ, в нем так и написано: везде и всюду. Во-вторых, хотелось бы знать, где рабочие? Где бригадиры? Есть на стройке хоть кто-нибудь? — начинал терять терпение Никита Сергеевич, хотя и понимал, что сторож — он сторож и есть: ему сказали «не пущать», вот он и «не пущает», и ему, секретарю райкома, негоже нарушать инструкции, спущенные сверху.
— Насчет рабочих и бригадиров тожеть ничего по всей своей совести сказать не могу, дорогой товарищ, — словоохотливо объяснял сторож, не сходя с места. — Вроде ктой-то есть, а кто, нам доподлинно не известно. Потому как с энтого места я никуда отлучаться не имею правов.
— Это то есть как… то есть? — изумился Никита Сергеевич.
— А так, дорогой товарищ, что они, рабочие-то, через дырки в заборе худют, в ворота одно начальство изволют прибывать, потому как издеся доски положены, чтоб, значит, ноги не пачкать. Сами изволите видеть, дорогой товарищ: грязюка. Потому как строительство — понимать надоть.
— Это что же получается? — воскликнул Хрущев, разводя руками и призывая своих спутников в свидетели. — Получается, что через дырки можно не только входить-выходить, но и тащить, что ни попадя? А сторож как бы для виду? Вот что, значит, получается! И как это, позвольте вас спросить, называется? Я у вас спрашиваю, товарищ Стеглов.
— Честно говоря, товарищ Хрущев, я и сам в полном недоумении. — вздернул покатые плечи завотделом по капстроительству, показывая тем самым, в каком он пребывает недоумении по данному конкретному вопросу. — До сего дня здесь все было, так сказать, как положено… Я часто сюда наведываюсь… Товарища Брюханова, Степана Ильича, прораба данной стройки, хорошо знаю: человек он ответственный, отчетность у него в полном порядке, планы и обязательства…
— Да какая тут к чертям собачьим отчетность! — воскликнул Хрущев! — Что ты мне голову морочишь какой-то отчетностью? Факт налицо: время уже десять, а на стройке, как говорится, и конь не валяется!
— Я дико извиняюсь, дорогие товарищи, — вмешался сторож в разговор, видать, большого начальства, — а только, должон вам сказать, что насчет там планов, это нам ничего не звестно, а только товарищ Брюханов дачу себе строют в Нахабино, так часть рабочих там нынче работают. И машины туды же как есть угнаты… В смысле — две полуторки с кирпичом и досками. Это я вам по всей совести докладаю, чтоб, значица, без утайки…
— Та-ак, вот они какие дела-а, — протянул Никита Сергеевич. — Воровство под боком у райкома партии, а мы, значит, в отчетность смотрим, а действительного положения дел не видим… Или не хотим видеть? — И, повернувшись к сторожу: — Ты вот что, мил человек, нам с тобой тут спорить недосуг, имеешь ты право пущать или не имеешь. Нам дело делать надо, чтобы оно, дело это, шло так, как партия указывает. А указывает она, чтобы работа кипела и никаких там воровства и жульничества. А тебе, дорогой товарищ, большое спасибо от райкома за честную информацию. Этого безобразия мы так не оставим! И если ваш Брюханов вор и мошенник, то и поступать с ним будут как с вором и мошенником. Звать-то как?
— Пушников Стяпан. Из Подлипок мы, дорогой товарищ. По причине увечья в сторожа подамшись.
Никита Сергеевич протянул руку сторожу, крепко ее пожал и даже потряс обеими руками, приговаривая:
— А меня Никитой Сергеичем кличут. Фамилия Хрущев. Я и сам из деревенских, начинал с подпасков. Такие вот дела. Так что ты нас пропусти без начальства, поскольку начальство твое, видать, Митькой звали. И большим нарушением это считаться не будет. Мы пойдем глянем, что там и как, — и Хрущев решительно сдвинул сторожа с места и миновал узкую калитку. За ним все остальные.
Навстречу им уже спешил какой-то мастеровой, человек лет пятидесяти, с седыми усами, иссеченным морщинами загорелым лицом, одетый черт знает во что, а поверх всего брезентовый фартук, какие носят каменщики.
— Кто такой? — решительно приблизился к нему Никита Сергеевич.
— Я-то?
— Ты-то.
— Я-то буду бригадиром каменщиков. А вы, позвольте поинтересоваться…
— А я буду первым секретарем Краснопресненского райкома партии Никитой Сергеевичем Хрущевым.
— Очень приятно, товарищ секретарь.
— А мне не очень, товарищ бригадир. Где ваши рабочие?
— Там, в подсобке.
— Идем в подсобку.
Они вошли в сбитый из досок сарай, где за длинным столом сидело человек пять, а перед ними костяшки домино, вытянутые в изломанную линию, кружки с чаем, над которыми вьется легкий парок.
Никита Сергеевич сел на лавку, снял кожаную фуражку.
— Ну, здравствуйте, товарищи строители, — произнес он с ехидной усмешкой. — Козла строим?
Ему ответили в разнобой:
— Здрась-сьть!
И переглянулись.
— Загораем, значит? Пятилетку уже выполнили, все построили, можно и дурака валять?
— Дык… кирпича нетути, — выдвинулся бригадир. И добавил: — И цемента тожеть.
— И цемента тожеть? И где же кирпич и цемент?
— Дык поехали…
— Куда? На чем?
— Дык, это… как его? — на автомобиле, стал быть. А куды, начальство знает, куды. А мы что? Мы, стал быть, вот…
— И это, что же, вся ваша, стал быть, бригада? А куды остальные подевались?
— Дык… кто где. Кто болеет, кто, значит, еще что… Сидим вот.
— А еще что — это где? Дык — в Нахабино?
Рабочие переглянулись, опустили головы.
— И автомобили там? И сам товарищ… как его? — Никита Сергеевич пощелкал в воздухе пальцами.
— Начальство-то? Начальство у нас прораб Брюханов Стяпан Ильич.
— Член партии?
— Кажись, партейный.
— А еще кто здесь «кажись, партейный»?
— Клюквин, бригадир второй бригады, — ответил молодой каменщик. — Так он… это… тоже в Нахабино счас обретается.