— Комсомолец? — ткнул Хрущев пальцем в сторону молодого рабочего.
— Так точно, товарищ…
— Фамилия?
— Постников Егор.
— Что ж ты, Постников Егор, смотришь на такие безобразия, позорящие нашу власть, и молчишь? Стыдно должно быть… комсомольцу-то. — Значит, так, — поднялся Никита Сергеевич. — Завтра же чтобы этот Брюханов с утра был в райкоме. Это раз. Сегодня же вызвать прокурора района и указать на это безобразие. Пусть разбирается. А вместе с ним, и вам, товарищ Стеглов, придется отчитаться о том, как вы контролируете и руководите капитальным строительством… Что касается вас, товарищи рабочие, то стыд вам и позор за такое отношение к своему делу, к своей рабочей чести. Выводы делайте сами. А я к вам еще загляну. И не раз. По соседству чай находимся.
И пошел вон из подсобки, громко топая сапогами.
Остановившись возле машины, Никита Сергеевич приказал Стеглову:
— Вопрос о вашем соответствии я подниму на ближайшем пленуме райкома. А пока вы занимаете свою должность, в недельный срок подготовьте совещание руководителей строительства, прорабов, секретарей партячеек. Вопрос: «О существующей организации строительного комплекса, его недостатках и путях… путях реорганизации в соответствии с заданиями пятилетки». Отправляйтесь в райком и занимайтесь своими делами. Вы мне пока не нужны.
Сел в машину, махнул рукой: поехали, мол.
Пока ехали по Краснопресненской, Хрущев крутил головой влево-вправо, но больше не остановился ни возле одной из строек.
— А это что? — спросил он, показывая на приземистое кирпичное здание с большими пыльными окнами.
— Фабрика по производству… — начал было завотделом промышленности и транспорта товарищ Прищепа.
— Заворачивай! — велел Хрущев шоферу. — Посмотрим, что это за фабрика. И ты, товарищ Прищепа, как человек здесь известный, обеспечь нам беспрепятственный проход. Чтоб не торчать нам на проходной и не уговаривать тутошних сторожей. И пошли прямо в цеха. Нечего нам по кабинетам шастать.
Директор фабрики трикотажных изделий товарищ Перельман, кинулся в швейный цех, желая перехватить гостей по дороге: с проходной позвонили и предупредили. Но перехватить не успел: Хрущев уже шагал вдоль столов со швейными машинками, за которыми гнулись женщины всех возрастов и размеров. В цехе, протянувшемся на добрую сотню метров под низким потолком, стоял неумолчный треск, усиленный гулом вентиляции; пахло машинным маслом, краской, хлопком и еще чем-то женским.
— Как работается? — склонился Хрущев к одной бабенке, которая зыркнула на него любопытным и вместе с тем веселым глазом.
— Работаем! — откликнулась она, не прекращая гнать строчку.
— Это я вижу. А вот какие у вас мысли насчет своей работы? Какие, значит, пожелания?
— А вы кто?
— Я — первый секретарь Краснопресненского райкома партии. Как у вас с нормами? Выполняете? А с заработком? Довольны?
— Да какие тут нормы, прости господи! — весело воскликнула швея. — Все от фонаря, товарищ, не знаю вашего имени-отчества. Хоть норму давай, хоть две или три, а заработок один. Не разбежишься.
— Меня зовут Никитой Сергеевичем.
— А меня Степанидой Игнатьевной.
— Очень приятно, Степанида Игнатьевна. Так все-таки: как же с нормами? Было же постановление партии и правительства о стимуляции производительности труда…
— Э-э, скажете тоже! Я дам завтра две нормы, послезавтра пересмотрят и две нормы станут засчитывать за одну. И меня мои же товарки со свету сживут.
— Это почему же? — удивился Хрущев и, чтобы лучше слышать, еще ниже склонился к швее, уперевшись обеими руками в колени, а глазами в ложбинку на ее груди, уходящую в беспредельную глубину.
Степанида Игнатьевна, баба, видать, игривая, не только не смутилась от столь пристального взгляда и интереса к своей особе, а наоборот: плечи развела, грудь приподняла — смотри, мол, и радуйся, товарищ секретарь, нам не жалко.
— А потому, мой хороший, — заговорила она, приведя себя в надлежащее положение, — что я-то, положим, могу дать две нормы, а большинство не может, хоть ты тресни до самого пупка. Вот вы первый секретарь района, а поставь вас командовать всей Москвой, вот тогда и узнаете. А если всей Расеей? Кто-то и сможет, — товарищ Сталин, например, — а кому и во век не осилить такую работу. Что ж теперь — и есть не давать тем, кто не может?
— Понятно, моя хорошая, — засмеялся Хрущев и даже пухлой своей ладошкой слегка похлопал по плечу Степаниду Игнатьевну. — Спасибо за толковое объяснение. Мы подумаем.
— Подумайте, подумайте, может, чего и надумаете, — весело подхватила швея.
— Перельман, Иосиф Абрамович, директор фабрики, — представил коротконого человека с одутловатым лицом завпромотдела товарищ Прищепа, полная противоположность товарищу Перельману.
Иосиф Абрамович слегка согнулся в пояснице и руку приготовил для пожатия. Никита Сергеевич подергал его руку, сообщил тоже весело, заразившись у швеи:
— Ага, оч-чень хорошо, товарищ Перельман. Так я насчет норм выработки и зарплаты… Пойдемте-ка к вам и потолкуем. А то тут больно шумно.
Через пару часов, побывав еще на одном заводе и на продовольственной базе, найдя и там кучу упущений и недостатков, Никита Сергеевич снова сидел в машине и говорил, удовлетворенно поглядывая по сторонам:
— Наш рабочий класс — это кладезь ума и всяческих полезных советов по части своей профессии, организации труда и прочего. Не всякий инженер дойдет до таких основ, до каких доходит рабочий человек в результате конкретного труда на том или ином месте. И мы, партийные руководители, должны чутко прислушиваться к голосу рабочего человека. И делать соответствующие выводы.
Глянул на часы, велел:
— Поехали в райком. На сегодня хватит. Завтра… завтра продолжим знакомство с районом и положением дел. Ясно одно: дела не везде идут, как надо. Требуется разобраться во всем до тонкости. А потом… потом пленум райкома — и все это вынести на пленум. И контроль, контроль и еще раз контроль.
Хрущев потер руки от возбуждения. Он вдруг понял, что именно сегодня ухватил самое главное: меньше сидеть в кабинете, больше общаться с народом. Хотя он и раньше не брезговал таким общением, но именно сегодня ему открылся глубинный смысл его, имея в виду который, можно не только завоевывать популярность среди рабочих и прочего трудящегося элемента, но и у тех, кто взирает на него, Никиту Хрущева, сверху. Уж чего-чего, а в «бюрократизьме» его не обвинят. А это, судя по всему, самое главное на сегодняшний текущий момент.
Глава 3
Что там ни говори, а Хрущеву все больше и больше нравилась его партийная работа. Если раньше в ней было мало смысла, почти никакого заметного практического результата, а больше все говорильни, то в должности секретаря райкома были и смысл, и результат, и удовлетворение от работы. Ну и… во-первых, ты не какой-то там слесаришка, который ничего не решает ни по большому счету, ни по малому, как не решает лошадь, куда и что везти; и даже ни директор завода или шахты, хотя это тоже величины, и ты совсем недавно выше этих величин не загадывал; и не профсоюзный деятель, который без согласия парторганизации и шагу ступить не смеет. Во-вторых, это — Москва, столица рабоче-крестьянского государства, а не захудалая Юзовка. В-третьих, ты имеешь какую-никакую, а самостоятельность, и в рот тебе смотрят тысячи и тысячи тех же слесаришек, директоров заводов и профсоюзных деятелей. В-четвертых, теоретические знания хотя и необходимы для твоей практической работы, но не столь уж обязательны, потому что всегда найдется под рукой человек с любым образованием и по любому профилю, а все знать просто невозможно, но иметь обо всем представление необходимо. Тут главное для партийного руководителя, как использовать знания специалистов, в какую сторону их направлять, чтобы получить соответствующий результат. А для этого нужны мозги, интуиция и что там еще. В этом все дело. Отсюда проистекают каждодневные результаты твоей работы. Пусть не такие уж грандиозные, не всем и не сразу видные, но вполне в ногу со временем, тем более что с каждым результатом преображается не только подвластный тебе район, но и ты сам, Никита Хрущев.
Конечно, кое-что зависит не только от тебя самого, но и от работы товарищей по работе и всех жителей района, но, опять же, их работу направляешь ты, потому что знаешь, куда и как направлять.
Никита Сергеевич Хрущев стремительно шагал по длинной ковровой дорожке, скрадывающей шаги, шагал мимо дубовых дверей с бронзовыми табличками, из-за которых не доносилось ни звука, будто за этими дверьми не было ни единой живой души. Но живые души там были, и во множестве, — Хрущев в этом нисколько не сомневался. Правда, эти души могли ничего не делать, или пялиться в какие-нибудь бумаги, не видя ни строчки, даже дремать над ними, но слоняться по коридорам — упаси боже! — сразу же лишишься своего теплого места. И такие порядки с некоторых пор установлены Кагановичем не только в горкоме партии, но и в райкомах: время разговоров, пустопорожних рассуждений, альтернативных мнений кончилось, пора работать, не покладая рук. И партия, обретя одно единственное мнение, работала. Пусть не вся и не везде, но болтунов и бездельников вытесняли отовсюду, пока без особых для них последствий, и даже для тех, кто это вытеснение принимал как попрание ленинских принципов и основ марксизма-ленинизма. Никита Хрущев тоже весьма основательно почистил свой Краснопресненский райком, освободившись не только от бездельников, но и от уклонистов всех мастей и оттенков, при этом не вдаваясь в тонкости этих самых принципов и основ.
О, это был уже совсем не тот Хрущев, которого впервые увидела в Промакадемии жена товарища Сталина. Он уже не носил кирзовых сапог и косоворотки, а имел на ногах лаковые штиблеты, одет был в габардиновые брюки и полуанглийский френч с большими накладными карманами; вихры его не торчали во все стороны, а были тщательно подстрижены и причесаны, хотя еще более поредели, открыв глубокие залысины. Но остался все тот же озабоченный и несколько изумленный вид, который бывает у всякого, кто только что видел или надеется вот-вот увидеть нечто из ряда вон выходящее, то есть поистине изумительное, или все никак не может свыкнуться с тем, что все еще живет на свете, и не где-нибудь живет, а в Москве, и состоит не кем-нибудь, а… и прочее и прочее, в то время как другие, которые когда-то собирались исключить тебя из партии и смешать с грязью… и тому подобное.