Хрущев шел по вызову первого секретаря Московского горкома и обкома партии Лазаря Кагановича, которому месяц назад передал свои проекты по части организации труда, повышения его производительности за счет применения всяческих машин и механизмов, нормирования этого труда по фактической выработке, планирования производства, кооперации между предприятиями и по многим другим проблемам, которые тормозят социалистическое строительство. Конечно, до всех этих проектов он доходил не сидючи в своем кабинете и не ковыряясь в носу, как некоторые, а постоянно общаясь с рабочими, инженерами и руководителями производства. Именно оттуда Хрущев и черпал свои идеи, давал их обсасывать знающим людям, а уж только потом, собрав их вместе, положил на стол пред ясные очи главы Москвы и области. И то лишь потому, что Каганович благоволил к нему и опекал.
Хрущев остановился напротив массивных двустворчатых дверей с бронзовой табличкой на одной из половинок, одернулся, поплотнее прижал к боку левой рукой красную папку, ухватил бронзовую ручку правой, потянул ее на себя, дверь открыл не слишком широко, а только-только чтобы протиснуться в нее бочком, и протиснулся-таки, и вступил в просторную приемную.
Молодой человек предупредительно поднялся ему навстречу, произнес с легким наклоном головы:
— Здравствуйте, Никита Сергеевич. Лазарь Моисеевич ждут вас. Проходите, пожалуйста.
И тут же распахнул дверь и пропустил в нее Хрущева.
— А-а, Никита! — воскликнул Каганович, увидев своего протеже замершим на пороге. — Входи, входи! Не торчи, будто трухлявый пень на дороге.
Хрущев подошел, остановился сбоку от стола, подождал, когда Каганович протянет ему руку, пожал, после чего сел на стул, положив папку на колени, и с тем же изумленным видом уставился на Кагановича, будто видел его впервые.
— Прочел, прочел я твои прожекты, — заговорил тот, покачивая ухоженной черноволосой головой. И тут же воскликнул, откидываясь на спинку кресла: — Ну, Никита, ну ты даешь, мать твою в Соловецкий монастырь! Прямо-таки не секретарь райкома, а проектный институт в единственном лице!
— А что, Лазарь Моисеич, я не прав?
— Прав-то ты прав, да кто этим будет заниматься? — вот вопрос. У меня много всяких помощников и замов, а чтобы вот так доходить до самого корня проблемы, таких что-то не видать. А проблемы действительно насущные, требуют решения незамедлительного — это, как говорится, и козе понятно. Но, опять же, кто этим будет заниматься? — и воткнулся в лицо Хрущева своими черными глазищами.
— Откуда же мне знать, Лазарь Моисеич? — скромненько потупился Хрущев. — Я знаю лишь одно: на местах мы эти проблемы решить не сможем. Они ж, эти проблемы, всесоюзного масштаба. В этом все дело.
— А то я не понимаю! Еще как понимаю! Да все руки не доходят. Придется тебе пересаживаться с кресла секретаря райкома в кресло секретаря горкома по строительству и промышленности. Сам будешь изыскивать недостатки, сам будешь придумывать меры по их устранению, сам же будешь эти меры осуществлять. Как говорится, твоя инициатива, тебе и решать. Как ты на это смотришь?
— Да я, честно признаюсь, еще и в районе не все изучил досконально, не проникся всеми его, так сказать, заботами и проблемами, — продолжал пожиматься Хрущев. — Мне бы еще годика два-три на этой должности поработать, добиться коренного улучшения, опыта поднабраться, подучиться, тогда бы я со всем своим удовольствием…
— Чудак! Вот ведь чудак, так чудак, — засмеялся Лазарь Моисеевич. — Вот ты тут пишешь, что строительство в твоем районе отстает от насущных задач исключительно по той причине, что снабжение строек материалами налажено из рук вон плохо, что нет стандартов на тот же кирпич, на двери, окна и тому подобное, что предприятия стройматериалов постоянно нарушают договора, а спроса с них никакого. Так бери это дело в свои руки, наладь в масштабах Москвы и области кооперацию и стандартизацию — и дело сдвинется с мертвой точки. Мы и сами в этом направлении кое-что делаем, но опыта нет, специалистов не хватает, что делать в первую очередь, что во вторую, не всегда ясно. А еще мне нужен человек, который бы взял на себя заботу о строительстве метро, канала Москва-Волга, по которому можно привозить в Москву и лес, и песок, и гравий, и все, что понадобится…
— И жилье… Жилье надо строить для рабочих и служащих. Люди ютятся в бараках и черт знает где, — вставил свое Никита Сергеевич.
— Вот и я о том же, а ты — район. Отсюда, из горкома, ты не только району, но и всей Москве поможешь, и всей стране, поскольку Москва — всему голова и пример. А мы тебя поддержим. Ну так как?
— Если честно, то боязно, Лазарь Моисеич, — поёжился Хрущев.
— Ну, боязно — это ты брось! Настоящий большевик ничего бояться не может. И не имеет на это никакого права, — подвел черту под разговором Каганович. — Ты лучше скажи, кого метишь вместо себя?
— Да есть там у меня один толковый молодой парень… Ну, не парень, а все-таки — едва за тридцать.
— Ничего, мы тоже не стариками начинали. Так что готовься к ближайшему пленуму горкома.
— В каком смысле?
— В том самом: отчитаешься о работе райкома и своей собственной, поставишь проблемы. А там и решим.
На пленуме горкома Хрущев, с одной стороны, не жалел красок, чтобы показать работу возглавляемого им райкома наилучшим образом, потому что сам себя не похвалишь, от других не дождешься; с другой стороны, выдвинул перед горкомом столько проблем, которые усилиями района решить невозможно, что одно их перечисление заняло половину доклада. Но он не только выдвигал проблемы, но и показывал пути их устранения в масштабах города и области, и даже в масштабах страны. Его доклад неоднократно прерывался аплодисментами, что на заседаниях горкома случалось крайне редко, — разве что в тех случаях, когда выступает сам товарищ Каганович. И ни то чтобы члены горкома ничего об этих проблемах не слыхивали, скорее — наоборот. Зато никому из них в голову не приходило, с какого бока к этим проблемам подступиться, потому что так много пришлось бы перетряхивать и переделывать по всей стране, что от одной только мысли об этом у руководящих товарищей опускались руки… даже не успев подняться.
Здесь же, на пленуме горкома, Хрущева избрали в члены горкома, а затем — по настоянию Кагановича — и секретарем, отвечающим за промышленность и строительство.
Домой Никита Сергеевич шел пешком, благо дом был недалече от горкома партии. Шел по Тверской, поглядывал по сторонам, привычно отмечая, где что не так и как это изменить к лучшему. А давно ли был вокзал, извозчик, езда по Москве в незнаемое, затем промакадемия имени товарища Сталина, борьба с уклонистами, леваками и праваками, один райком, другой — все промелькнуло, точно верстовые столбы на ухабистой дороге, но его не только не растрясло, а — наоборот! — закалило и, можно сказать, подняло на такую гору, что глянешь вниз — и страшно становится, как высоко он забрался. Тем боле что отсюда, сверху, прошлое кажется таким мелким, таким незначительным, как и прошлые его желания и мечты. А задерешь голову вверх — вот они облака, протяни руку — и самого господа бога можно ухватить за бороду. Но это в том случае, если удержишься на этой высоте. Ведь многие другие, о ком он когда-то думал с благоговением, не удержались, хотя, казалось, сидели наверху крепко. А где они сегодня? То-то и оно. Но ведь и сам можешь не удержаться, а сверху падать, скатываться под гору — это ж сколько шишек придется набить! Да шишки — что, шишки — пустяки! Без головы можно остаться — вот чем все это обернется. Не повернуть ли назад, пока не поздно?
Но — нет! Чего об этом думать? Тем более что повернуть назад не менее страшно, чем идти вперед. Так пусть все идет так, как идет. Да и противиться подъему наверх он не может, хотя особо туда и не стремится — само несет. Его всегда несло. Куда-нибудь, бог даст, да вынесет.
Жена встретила ожидающим тревожным взглядом.
Никита Сергеевич бодренько улыбнулся ей, чмокнул в щеку, стал раздеваться, пожаловался:
— Есть хочу, как сто волков.
— Ужин давно тебя ждет.
— Как дети?
— Нормально. Спят уже.
— С детьми почти не вижусь, — посетовал Никита Сергеевич. — Да и вспоминаю о них, как вот сейчас, лишь увидев на вешалке их одежку. Просто беда.
— Ничего, что ж тут поделаешь, — утешила Нина Петровна, сопровождая мужа в ванную комнату.
Никита Сергеевич умылся, причесал свои редкие волосы, прошел в столовую, сел за стол, попросил:
— Налей-ка мне рюмашечку. И себе тоже. Вспрыснем мое новое назначение.
Он выпил водку, Нина Петровна лишь пригубила, спросила:
— Как прошло?
— Нормально. У Лазаря всегда все проходит нормально. Он свой горком-обком вот так держит, — и Никита Сергеевич сжал свой кулак и слегка потряс им над столом.
— Так и надо: народ у нас власть только тогда уважает, когда она держит его в кулаке, — заключила Нина Петровна, смолоду имеющая склонность к философским умозаключениям.
— Это верно, — согласился с ней Никита Сергеевич и принялся за котлеты с жареной картошкой.
Глава 4
Филипп Мануйлович, один из сыновей Василия Мануйловича, Чумного Василия, как звали его в деревне, сбежал с крыльца бывшего Аверьяна Гудыминого дома, где с недавних пор разместился деревенский совет, на ходу нахлобучил на голову шапку и, не застегнув черного полушубка, стремительно зашагал по улице в верхний конец деревни. Под его подшитыми кожей валенками истошно визжал снег, вокруг головы набухало и таяло белое облачко пара. Мороз щипал его крючковатый нос, хватал за красные оттопыренные уши, но Филипп не чувствовал мороза — ничего кроме злости и безудержной решимости.
"Я им покажу, — думал он, сузившимися серыми глазами щупая черные глыбы засыпанных снегом изб, их разрисованные морозом окна. — Они у меня попляшут! По всей стране колхозы… это самое, в волости, почитай, процентов пятьдесят, а у нас в Лужах… А у нас даже партийцы — и тех не только на колхоз, на товарищество по совместной обработке земли не подымешь. А почему? А потому, что Гудымины выпоротки народ застращали, нашептывают по углам… Ну, я им, сукам кулацким!.."