— Патрули проверял да прокатился до шестой роты. Кстати, комроты Левкоев там и велели передать, что будут в расположении роты в восемнадцать ноль-ноль.
— А-а… ну-у… понятно. Как у них там, в шестой?
— Нормально, — ответил Матов, слегка пожав плечами.
— Значит, после ужина соберешь свой взвод — кроме тех, что несут службу, — хмурился Обыков и косил в сторону. — Я приду и буду проводить политбеседу о текущем моменте и здешнем положении. — Помолчал немного, повозил ложкой по столу. — Ты, поди, в шестой пообедал?
— Нет, не до этого было.
— А-а, ну иди тогда, обедай. — И, когда Матов уже открыл дверь, добавил: — Еще раз обрати внимание на сохранность имущества со стороны красноармейцев и бережное к нему отношение. А то некоторые себе позволяют.
— Есть еще раз обратить внимание, — ответил Матов, уже не уверенный, что и его красноармейцы ничего подобного себе не позволят.
Глава 13
Матов хлебал борщ прямо из котелка, а Петрук, сидя у горящей печки, рассказывал ему ротные новости.
— Ось народ жеж якый, товарищу комвзводу! Ну, як шо николы ни бачилы живой скотиняки. Я звиняюсь, товарищу комвзводу, но як шо чоловик из мисця, с городу то исть, так вин дажеть не знаеть, з якой стороны пидойтить до скотиняки. Дюже мэни цэ удивительно, товарищу комвзводу. У нас у сели усе — аж ось такый малэнький хлопчик, — Петрук показал рукой чуть выше своего колена, — а вже усе знае, усе понимае. Ни, шо мэни ни балакай, як ни размовляй, а чоловик, якый из мисца, никуды не гожий чоловик. То я вам точно говорю.
"Да, вот и Петрук, — думал Матов, хлебая борщ, — чем он хуже меня или Левкоева? Почему ему нельзя того, что можно мне? Не в военном отношении, а в человеческом. Ведь революция — она ж за полное равенство. А разве мы с ним ровня? В каком-то, конечно, смысле да: он из крестьян — и я тоже, но дальше… дальше мы расходимся. Почему? Почему командир батальона смотрит на меня как на человека, который ниже его во всех отношениях?
И тут Матову пришла в голову простая мысль, которая буквально потрясла его своей простотой и очевидностью, так что он даже замер с ложкой у рта.
"Ведь если мы, командиры, будем что-то делать втайне от своих подчиненных… а всё, ясное дело, не может долго оставаться в тайне… если рядовые красноармейцы, глядя на меня и других, будут тоже что-то делать втайне же от своих командиров, то где гарантия, что и в решительную для родины и всего мирового пролетариата минуту мы не станем что-то делать такое, что выгодно только каждому из нас по отдельности и что необходимо будет скрывать от остальных?
Наконец, если вот таким порядком, то есть втайне друг от друга, люди станут пытаться — а многие уже пытаются — осуществить неравенство между собой, говоря в то же время о равенстве, то не значит ли это, что мы подвигаемся куда-то совсем в другую сторону?
Нет-нет! Со временем отношения между людьми должны наладиться, все недоразумения выяснятся и устранятся, как только будут устранены преграды, мешающие их быстрейшему устранению. Надо лишь верить в это и самому все делать так, чтобы приблизить справедливое будущее.
Решив так, Матов отбросил всякие сомнения, тщательно выскребая со дна остатки борща.
— Товарищу комвзводу, а товарищу комвзводу! Чи вы меня не слухаете? — Петрук дотронулся до плеча Матова, и тот медленно повернул к нему голову, возвращаясь к действительности.
— Что случилось?
— Дывытеся, товарищу комвзводу! Шо цэ такэ?
Матов глянул в окно, на которое указывал вытянутый палец Петрука, и увидел сквозь морозные узоры движущиеся по улице темные и молчаливые тени.
Солнце стояло низко, оно светило прямо в окна, и то, что двигалось, то и дело заслоняло собой солнце, и тогда в горнице становилось мрачно и тревожно.
— Посмотри, что там! — распорядился Матов и принялся торопливо опусташать котелок.
Петрук отворил дверь в сени — и тот час же послышался визг полозьев, фырканье лошадей, стук множества копыт. Дверь закрылась — и шум с улицы поглотило потрескивание дров в печи, шипение пара. Не дожидаясь, когда Петрук вернется и доложит об увиденном, Матов накинул на себя шинель и вышел на крыльцо.
По улице двигался обоз. На санях, среди узлов, тесно прижавшись друг к другу, сидели бабы и ребятишки, укутанные в платки, мужики в папахах с поднятыми бараньими воротниками, — все толстые, как матрешки, и неподвижные. От людей и лошадей шел пар, который тут же истаивал в морозном воздухе.
Вот проехал конный красноармеец при шашке и карабине, вот еще и еще. По тому, как густо люди и лошади обросли инеем, можно было догадаться, что идет обоз издалека.
"Кулаки! — догадался Матов. — Так вот они какие!"
Он заметил, что у всех плетней стоят красноармейцы его взвода и молча провожают взглядами проходящий обоз.
"Да, вот она классовая борьба не в теории, а на практике. И вот они классовые враги, в сущности, такие же люди, как и я, но в этом-то и есть сложность распознавания своих и чужих. Быть может, в каждом из нас сидит что-то от этих людей, какая-то частица их, с которой каждый должен бороться сам, каждый должен сам как бы раскулачить самого себя, очиститься и стать лучше, ибо не победив кулака в самом себе, мы не победим и во всемирном масштабе".
Обоз был бесконечно длинен, сани двигались плотно, без интервалов; визг полозьев, фырканье лошадей и стук копыт сливались в единый тревожный звук, напоминавший Матову подвижку льдов по весне, когда даже воздух густеет от несчетного множества шорохов и звонов.
Бесконечное движение лошадей и человеческих фигур на фоне заходящего солнца, появляющихся ниоткуда и уходящих в никуда, действовало на взводного удручающе. И, как он заметил, не только на него, но и на его красноармейцев. Наверное, не стоило бы им смотреть на этот обоз, но как заставишь их уйти от плетней, не станешь ведь командовать и нарушать своим голосом эту жуткую, визжащую и фыркающую, тишину. Существовала властная притягательность в неумолимом движении синих теней, и Матову стоило усилий оторваться от этого зрелища и вернуться в хату.
Матов почувствовал, что запутался в своих рассуждениях, но распутываться не стал, оставив это дело на потом. В сущности, ему впервые в голову пришли такие умные и такого неохватного масштаба мысли, он был доволен собой уже за это. А привести умные мысли в надлежащий порядок он еще успеет.
Вернулся Петрук и снова уселся на лавку у печки. Он сидел в полумраке и вздыхал, пока Матов доедал кашу и пил уже остывший чай. Конечно, надо бы этому Петруку растолковать те мысли, которые пришли Матову в голову за сегодняшний день, потому что, судя по всему, Петрук тоже мучается теми же вопросами, но Матову почему-то совсем не хотелось этого делать, то есть не почему-то, а по вполне известной ему причине: мысли эти, новые и несколько неожиданные для Матова, были так ему дороги и так еще непривычны, так ему хотелось еще подержать их в своих ладонях, насладиться их весомостью и умностью, что высказывать эти мысли вслух — это все равно, что… все равно, что… Нет, он еще должен их додумать хорошенько, а уж потом… И как это, оказывается, сладко — думать и находить какие-то новые мысли об окружающей тебя жизни, мысли, которые никому еще не приходили в голову.
Матов глянул на часы-ходики, стучащие на стене: без четверти четыре.
— Петрук! — окликнул Матов своего вестового. — Ты на скотном дворе все сделал, что положено?
— А як же, товарищу комвзводу! Усе зробыв. И навоз убрав, и скотину напував и накормив, и корову подоив, и собаку схоронив — усе зробыв, товарищу комвзводу. Ось, я и молока натомив, вечерять будэмо, я вам яешню зроблю з салом, та ще молоко. Може, вы молока желаете горячего?
— Нет, спасибо. А как там у остальных?
— Покликать товарища помкомвзводу?
— Нет, я сам схожу посмотрю. — И Матов, как ему ни было неохота, оделся и пошел проверять выполнение своих приказаний по хозяйственным работам.
Вернулся он через полчаса, довольный и настроенный вполне благодушно. Исключая кое-какие мелочи, его подчиненные сделали все, как надо, и даже красноармейцы-горожане вполне справились с крестьянской работой. Тут уж постарался помкомвзвода Хачикян, так распределив людей по работам, что горожане не оказались в одиночестве перед неразрешимыми трудностями крестьянского быта.
Мурлыча песенку про красных кавалеристов, Матов прошел на другую половину хаты, где стояла высокая железная кровать с никелированными шарами, застеленная поверх перины солдатским одеялом, снял сапоги и лег поверх этого одеяла с раскрытой книгой по тактике наступательного боя в составе батальона. Он мечтал со временем поступить в академию и читал все — и книги, и журналы, — где печаталось хоть что-нибудь, касающееся армии. Впрочем, не только это, но и работы по истории, философии, экономике. Он чувствовал недостаток своего образования и старался пополнить его каждую свободную минуту. Правда, читал он беспорядочно, но у него была хорошая память, не подорванная голодом, память помогала ему систематизировать прочитанное. В дальнейшем он надеялся достать программу академии и заниматься уже по программе. Одно только беспокоило его — языки. С ними, он это понимал, самоподготовкой не справишься, тут нужна школа. Но впереди у него прорва времени, и он успеет все изучить и постичь.
Глава 14
Миновала неделя, как рота Левкоева остановилась на хуторе Матюхинском. Переселенцев все не было и не было. Доходили смутные слухи, что в хуторах и станицах, расположенных между Гудермесом и Грозным, заселение уже началось, но горцы ведут себя как-то не так, как они должны себя вести, то есть испытывая благодарность за проявленную о себе заботу советской власти и, вследствие этой благодарности, энергично включаясь в общий процесс коллективизации сельского хозяйства, доставшегося им за здорово живешь. Наоборот, ведут себя как завоеватели, отнимают у местного населения скот, вступают в конфликт с представителями органов, а в некоторых местах дело доходит до вооруженных стычек с оставшимися в хуторах казаками.