Они прошли в сарай, примыкающий к скотному двору, там засветили фонарь и повесили его на стену. Сена в сарае много, оно поднималось плотной массой до самых стропил. Здесь тихо, лишь вьюга стонет за стеной и шуршит в камышовой крыше, да сквозняки, гуляющие из щели в щель, надувают полосы снега и колеблют пламя фонаря, гоняя тени по стенам и потолку.
— Не замерзнем здесь? — засомневался Гвоздев, поковыряв носком сапога снег, надутый из-под двери.
— В сене будет тепло, — успокоил его Матов. — Да я еще прикажу вестовому принести сюда пару тулупов. Нет, не замерзнем.
— Вот и прекрасно. Пойду пока посмотрю, как остальные устроились, — сказал Гвоздев, вновь надевая бурку и берясь за ручку двери.
— Мне тоже надо во взвод, — произнес Матов. — Вот только вестового дождусь.
Далеко заполночь Матов вернулся в сарай. Все это время он занимался размещением своего взвода, потом ездил на дорогу снимать патрули, потому что, оказывается, Гвоздев привез такое распоряжение, как, впрочем, и распоряжение о том, что бригада свое задание выполнила и должна завтра же походным порядком идти в Гудермес.
В сарае он застал Петрука и Гвоздева. Только Петрук спал, а гэпэушник, закутавшись в тулуп, сидел у двери на пустой бочке и курил.
— А-а, взводный, — произнес Гвоздев усталым голосом, выглядывая из огромного воротника. — А я вот не сплю: сон пропал, тебя ожидаю. Ну, как там?
— Нормально. Завтра снимаемся. Если метель, конечно, прекратится.
— Да-а, метель эта очень некстати. Если бы не колокол, мы бы точно сбились с пути: ничего не видно, дорогу перемело, уполномоченный, из местных, и тот спасовал. Колокол нас и привел на хутор. Спасибо вашему ротному, что додумался.
— Хорошо еще, что ветер дул вам навстречу, — добавил Матов, умолчав о том, что колокол — это его инициатива. А с другой стороны, верно: не распорядись ротный, и не звонили бы.
— Да уж чего хорошего, когда снег в лицо! Хотя, конечно, я понимаю: по ветру слышимость лучше.
Матов тоже присел на какую-то колоду и закурил. Он почувствовал, как тело сразу же налилось свинцовой усталостью, будто только и ждало, когда он расслабится, отпустит вожжи.
— Что это за люди, которых вы привезли? — спросил он у Гвоздева.
— Горцы-бедняки. С высокогорья. Туда их загнали царские войска еще в прошлом веке. Баран — основа их жизни. Но народ дикий, отсталый, живет воспоминаниями прошлой войны и не затухающей ненавистью к русским, которую поддерживают их шейхи и имамы, муллы и прочий контрреволюционный элемент. Ну, с этими-то у нас разговор короткий. Однако есть много всяких сложностей: ведь они все еще живут по законам родового строя. Плюс шариат, магометанство. Представляешь: у них еще существует рабство. Тут, брат, подходец нужен тонкий. А с другой стороны, время-то не ждет. Вот в чем штука. Да и места эти надо осваивать, — короткими отрывистыми фразами говорил Гвоздев.
— Боюсь, хороших земледельцев из них не получится: к земле они не привычны, — выразил свое сомнение Матов.
— Привыкнут. Приучим. На днях пришлют сюда представителей уже оседлого горского населения, организуем колхозы, будут работать как миленькие.
— Вы, что же, тоже здесь остаетесь?
— Временно. Главное, поставить их на правильную линию, заставить понять, что они сюда не мстителями и не завоевателями пришли, а по доброй воле советской власти. А там само пойдет.
— А что, правду говорят, что у них были стычки с казаками и что казаки готовят восстание?
— Стычки были — это верно. Чичены, ингуши — они века разбоем промышляли. А про восстание — ерунда! — как всегда резко и односложно отвечал Гвоздев. — Некому восставать. Так-то. Разве что какие недобитки остались. Выявим — и по этапу. А кого — к стенке. Классовая борьба. Или мы их, или они нас.
— А не перегибаем? Вот и товарищ Сталин писал в "Правде", что были перегибы, — снова засомневался Матов.
— Были перегибы. А где их не было? Без этого нельзя. Но в пределах объективной допустимости. Диалектика.
Докурили, посидели еще, лениво перебрасываясь словами, потом одновременно начали зевать, засмеялись и полезли на сено, откуда слышалось сладкое посапывание Петрука.
Глава 20
Утро выдалось ясное, чистое, почти весеннее. Все сияло и сверкало до рези в глазах. С крыш капало, снег потемнел, разъезжался под ногами.
Пока Матов перед сараем растирался снегом, из хаты выбрался вчерашний горец, всклокоченный, без папахи, с наголо обритой головой, в рубахе и чекмене. Он, не обращая внимания на Матова, помочился с крыльца и потопал к плетню, полузанесенному снегом. Там постоял, воровато огляделся и принялся выдергивать из плетня прутья и выламывать те, которые не поддавались.
— Зачем вы это делаете? — окликнул его Матов.
Горец даже не оглянулся, продолжал делать свое дело.
— В сарае кизяков полно. И дрова там. Сперва разожгите дрова, потом добавляйте кизяки, — поучал Матов, глядя в черную согбенную спину.
Сзади скрипнула дверь сарая, вышел Гвоздев, уже одетый по всей форме. Горец оглянулся на скрип, увидел Гвоздева, сделался будто ниже ростом и, взяв один из прутков, повертел его в руках и воткнул в снег.
Гвоздев что-то сказал зычным голосом. Горец дернулся, глянул на него ненавидяще из-под сросшихся бровей, молча пошел в хату.
— Им только дай волю, они тут все изгадят, — с ненавистью произнес Гвоздев. — Одно слово — дикари. — И тоже направился в хату вслед за горцем, высокий, стройный, сильный, уверенный в себе.
Матов, проводив его взглядом, недоуменно качнул головой: этот Гвоздев… при такой-то обоюдной ненависти… могут, чего доброго, и пристукнуть.
Не докончив растирания полотенцем, Матов поспешно натянул на мокрое тело рубаху и гимнастерку, затем одел шинель, и все оглядывался по сторонам, пытаясь поставить себя на место Гвоздева. Из этой попытки ничего не выходило: за каждым углом чудилась опасность. Даже Петрук — и тот вел себя скованно, невпопад отвечая на простейшие вопросы своего командира.
Часов в девять утра рота выстроилась на хуторской площади, чтобы двинуться в обратный поход, и здесь, при перекличке, выяснилось, что из третьего взвода пропали двое красноармейцев. При чем оба не были этой ночью в патруле, не несли никаких дежурств вне приделов квартирования взвода.
Послали помкомвзвода с двумя красноармейцами проверить, не спят ли бойцы до сих пор где-нибудь на сеновале, зарывшись в сено. Те перерыли все ближайшие сеновалы, кричали, но пропавших не нашли.
Левкоев, заложив руки за спину, ходил взад-вперед по плацу, вытоптал дорожку в волглом после ночной метели снегу, взводы по команде "вольно" топтались на месте, курили уже третью или четвертую цигарки из алатырской махорки. Нервничали взводные, нервничал Обыков, все сходились на том, что красноармейцы во время ночной метели и неразберихи с прибытием обоза с переселенцами отошли в сторону, заблудились и замерзли в степи.
Уже решили рассыпать взводы цепями и прочесать окрестности, когда на площади появился Гвоздев, о чем-то переговорил с Левкоевым, тот собрал в центре взводных и отделенных, распределил между ними хаты хутора и приказал перерыть все вверх дном, но пропавших найти во что бы то ни стало.
Красноармейцев нашли часа через два в погребе одной из хат, связанных по рукам и ногам, с кляпами во рту.
В просторной хате разместилось целых три семьи, все в один голос заявляли, что слыхом не слыхивали, видом не видывали, откуда и когда в погребе появились урусы.
Сами пленники тоже ничего определенного сказать о том, как очутились в погребе, не могли. Они лишь помнили, что вышли по нужде, им набросили на головы какие-то вонючие кули, стукнули по голове, а очнулись они уже в полной темноте со связанными руками и ногами, с вонючими же тряпками во рту.
Гвоздев приказал арестовать всех взрослых мужчин из этой хаты и посадить их в подвал сельсовета, погнал нарочного в сторону Кизляра.
Слух об аресте быстро распространился среди переселенцев, они всей оравой человек в двести собрались на площади, мужчины с кольями и вилами в руках, человек тридцать верхом на лошадях, лица до глаз замотаны башлыками, — замечены были и кинжалы, — все кричали разом, поминали Аллаха и вообще настроены были весьма воинственно.
Среди этого шума и гвалта, взвизгов женщин и ржания лошадей громко пропела труба, голос Левкоева на высокой ноте вторил пению трубы:
— Ро-от-тааа! Слушай мою кома-андууу! За-а-аря… — жай!
Громко в наступившей тишине заклацали затворы, взводы взяли "на руку", штыки опустились и замерли на уровне груди.
Толпа подалась назад. Закричали женщины. Что-то гортанно прокричал Гвоздев, побагровев от напряжения, и вынул из кобуры наган.
Через полминуты на площади не осталось ни одной переселенческой души.
Хутор замер. Потоптались еще с полчаса, чего-то ожидая. Со стороны Кизляра появилась конница — не менее сотни. Она на рысях вышла на площадь, командир сотни усатый буденовец, свесившись с седла, о чем-то переговорил с Гвоздевым и Левкоевым, приказал сотне спешиться, и тут же ротный трубач заиграл "поход".
Через несколько минут рота Левкоева покидала походной колонной хутор Матюхинский. Слышно было, как на оставляемом хуторе ревет все еще не поенная, не кормленная и не доенная скотина, громко кричат, летая вокруг колокольни, стаи галок и ворон.
Красноармейцы оглядывались и переговаривались.
Левкоев верхом на Черкесе проскакал к голове колонны.
— Подтяни-ись! Разговорчики в строю! Мать вашу в дышло! — он был весел и зол.
Матов, шагая впереди своего взвода, проводил глазами командира роты, вспомнил вчерашний вечер, разговоры, свой восторг и с облегчением подумал: хорошо, что он вчера так ничего и не сказал из того, что выпирало из него по пьяному делу. Даже за то, что он все-таки успел сказать, а более — за то, что не успел, ему было отчего-то стыдно.
Он судорожно вдохнул вкусный воздух, напоенный почти весенней влагой, выдохнул, еще раз вдохнул: с воздухом будто выходило из него и нечто лишнее, мальчишеское, глупое. Жизнь оказалась гораздо сложнее, запутаннее, чем он думал, она постоянно ставила новые вопросы, и он не успевал находить на них ответ. А может быть, не умел.