что пижамные брюки оттопырятся, а в них даже кармана нет, чтобы сунуть руку и как-то замаскировать эту свою нежданно проснувшуюся похоть.
"Все оттого, что Маша уже месяц почти болеет какой-то там женской болезнью и не подпускает меня к себе, — подумал Алексей Петрович, внимательно разглядывая в окошке проплывающий в отдалении угрюмый еловый лес. — Опять же, эта тряска. Надо встать и пойти умыться и побриться. Но как? Прикрыться полотенцем?
Алексей Петрович представил себя, идущим по узкому коридору вагона с оттопыренными штанами, с полотенцем над этим самым местом — получалось гаже некуда.
"Да и чего это вдруг меня потянуло на жидовку? — рассердился на себя Алексей Петрович. — Ей и лет-то, поди, далеко за сорок. И воняет, небось, от нее… Вон и волосы вроде как сальные, — мельком глянул он на спящую, на ее коротко остриженные черные блестящие волосы, стараясь вызвать у себя отвращение и не смотреть туда, где виднелся розовый кончик рубахи. — Евреи — они неряшливы: мужики всегда осыпаны перхотью, а бабы…"
Какими бывают еврейские бабы, Алексей Петрович знал. В редакции "Гудка" евреек хватает, но каковы они в постели и чем от них пахнет, он как-то не задумывался, а от редакционных пахло обычно, то есть тем же, чем пахнет и от русских баб того же круга: дешевыми духами типа "Фиалки" или "Сирени" и розовым туалетным мылом. А так, слышал он, жидовки в постели весьма недурны. Интересно, какова-то в этом смысле Ирэна Яковлевна…
Алексей Петрович чертыхнулся про себя и полез в чемодан за зубной щеткой и бритвенным прибором. Пока он копался в чемодане, желание женской плоти постепенно улетучилось.
Глава 3
Завершив туалет, Алексей Петрович вернулся к своему купе, дернул за ручку, но дверь не подалась, он дернул еще раз — черта с два, и понял, что его спутница проснулась и приводит себя в порядок. От нечего делать он отвернулся к окну и стал смотреть на ныряющие и взлетающие вверх телеграфные провода, густо опушенные инеем, стал считать столбы, пытаясь определить скорость поезда. От окна дуло, мимо сновали пассажиры — от туалета и обратно, проводник уже разносил чай. Высокий военный с малиновыми петлицами курил поодаль, и Алексею Петровичу тоже захотелось курить, но папиросы оставались в купе, а купе…
"И долго она там будет возиться, мымра трехколесная!? — мысленно воскликнул Алексей Петрович, большой любитель придумывать всякие замысловатые прозвища. — Впрочем, может, она все еще спит, а я слабо дернул?"
Он снова повернулся к двери купе, собрал в одну руку все свои туалетные принадлежности, поплотнее ухватился за ручку двери, рванул — и чуть не свалился в купе, зацепившись за порожек: дверь была не заперта.
Ирэна Яковлевна сидела на своей прибранной постели, уже одетая в черную длинную юбку и серую свободного покроя кофту, перед нею на столике лежал портфель, из которого она что-то доставала. Она глянула на Алексея Петровича, близоруко щурясь, глянула совершенно равнодушно, тут же отвернулась к своему портфелю и спросила:
— Народу там много? — при этом спросила таким тоном, каким у него спрашивал завотделом редакции: "Написал?", то есть будто эта женщина имела на него, Задонова, какие-то права.
В Алексее Петровиче тут же заговорило уязвленное самолюбие, так что он, забыв пожелать доброго утра, молча прошел на свое место, повесил полотенце.
— Та-ам? — переспросил он, усаживаясь на диван. — Там, товарищ Ирэна, пожалуй, да. А не-там, Ирэна Яковлевна, пожалуй, нет.
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что имеете в виду и вы. И немножечко сверх того.
— Я терпеть не могу всякие намеки и двусмысленности.
— А я — когда меня держат за мебель.
— Вы о себе, судя по всему, слишком высокого мнения.
— Чуть-чуть пониже вашего.
Ирэна Яковлевна передернула плечами, сунула портфель под подушку, поднялась и, прихватив с собой газетный сверточек и казенное полотенце, пошла из купе. Еще не прикрыв за собой дверь, она полуобернулась и произнесла брюзгливым тоном:
— Если будет чай, мне, будьте любезны, два стакана.
Было непонятно, к кому относились эти слова: к Алексею Петровичу или к проводнику, который, возможно, оказался рядом с товарищем Ирэной.
Дверь закрылась, Алексей Петрович удивленно покачал головой: "Ну и баба!" Потом о себе: "И ты хорош гусь", достал с полки свой видавший виды кожаный чемодан, подарок брата Левы, открыл его, чтобы положить на место туалетные принадлежности и удивленно уставился на фотографию жены и детей, лежащую поверх белья, которую он из кармашка, что на крышке чемодана с внутренней стороны, кажется, не вынимал.
Может, она выпала, когда он наклонял чемодан, засовывая его на полку? Или она лежала здесь же, а он не обратил на нее внимания? Или эта товарищ Ирэна?.. Да нет, не может быть: зачем ей копаться в чужих вещах?
Алексей Петрович убрал фотографию на место, сунул чемодан на полку, подумал, снова снял, открыл: нет, фотография оставалась в кармашке. В недоумении он помял пальцами подбородок и снова сунул чемодан на полку. Затем, оглядевшись, подошел к платяному шкафчику, открыл его и проверил карманы своего пальто и пиджака: документы и все остальное были на месте.
"Не выдумывай ерунды, Алешка! — сказал он себе. — А то черт знает до чего можно довыдумываться".
И тут же, увидев торчащий из-под подушки уголок портфеля Ирэны Яковлевны, испытал необоримое желание заглянуть в него и узнать, хотя бы приблизительно, что за женщину бог дал ему в попутчицы. С минуту почти он разглядывал никелированные уголки портфеля, потертости на сгибах, и с облегчением вздохнул, когда в купе постучали: ему показалось, что он заглянул бы в этот портфель, если бы его одиночество продлилось еще несколько минут, а заглянув, непременно бы попался.
Вошел проводник с чаем, Алексей Петрович взял с подноса четыре стакана, поставил на столик. Когда проводник вышел, достал пакет с едой, приготовленный Машей в дорогу, но разворачивать его не стал: начинать трапезу одному было как-то неловко, и он решил подождать "товарища Ирэну".
Ирэна Яковлевна вернулась в купе совершенно другим человеком, будто до этого она в напряжении ожидала каких-то важнейших для себя известий, от которых зависела вся ее дальнейшая жизнь, и вот эти известия получены, впереди все прояснилось, и можно наконец расслабиться и жить в свое удовольствие. А может, встретила кого-нибудь, кого-нибудь из своих… из жидов, конечно. Иначе откуда бы взялась эта лучезарная улыбка, куда бы подевалась ее монашеская серость и сосредоточенность. Оказалось, что она совсем не старуха, а очень даже молодая и привлекательная женщина. Вот только нос немного портил ее лицо, придавая ему высокомерный и даже брезгливый вид, да ноги, как у всех семитов, коротковаты.
У Алексея Петровича отвисла челюсть — не столько от поразившего его изменения внешности попутчицы, сколько от обычного кривляния и шутовства, от неспособности быстро перестраиваться и приспосабливаться.
— Батюшки! — всплеснул он руками. — Да никак у вас, товарищ Ирэна, где-то там — там! — припрятан Конек-Горбунок?
— Что вы имеете в виду, товарищ просто Алексей Петрович?
"Эге, да она даже пококетничать не против!"
— Я имею в виду: войти в одно ухо, выйти из другого.
— А-а, вот вы о чем! Никакого Конька-Горбунка, а дело в том, что в последние дни перед командировкой у меня было очень много работы, спать приходилось урывками, а это, сами понимаете, сказывается.
— Что же это у вас за работа за такая немилосердная?
— Я работаю в наркомате юстиции.
— Вот как! И у вас там, разумеется, свой промфинплан, борьба за досрочное и так далее?
— Вы что-то имеете против промфинплана и соцсоревнования?
"Зря я с ней так: вон как сразу напряглась, как борзая, взявшая след".
— Избави бог! Я ничего не имею против промфинплана и соцсоревнования! Я против того, чтобы… э-э… советские женщины так изнуряли себя на работе. Согласитесь, — поспешил пояснить Алексей Петрович, заметив усмешку на лице Ирэны Яковлевны, — что женщина всегда должна выглядеть женщиной.
— У вас какие-то отсталые взгляды на женщину, Алексей Петрович. В нашей стране женщина, как и мужчина, прежде всего строитель нового общества, а уж потом все остальное.
"Достукался: тебе уже читают мораль".
— Я совершенно с вами согласен, тем более что вы прежде всего — работник советской юстиции, а потом уже все остальное. — И он передернулся весь, словно лошадь, укушенная оводом. — Но поскольку мы с вами сейчас не на работе, давайте займемся делом весьма второстепенным и маловажным, можно сказать — необязательным даже делом: давайте позавтракаем.
— Я не возражаю. Хотя для этого и не требовалось такого длинного вступления. Должна вам сказать, что я весьма непривередлива в еде, довольствуюсь малым и была бы рада, если бы без нее можно было обходиться вообще.
— Увы, увы, увы, милейшая товарищ Ирэна. Что касается меня, то и здесь я не могу похвастаться передовыми взглядами: люблю вкусно поесть, и от хорошей еды получаю истинное наслаждение. Впрочем, если бы я работал в юстиции, то наверняка имел бы такие же взгляды на еду, как и вы.
"Остановись, дурак, пока не поздно!"
— Поэтому вы и не работаете в наркомюсте.
— Да, ничего не поделаешь. Однако, не угодно ли вам отведать пирожков? Домашние. Фирменные пирожки моей мамы. Славятся в Москве и окрестностях.
— Ваша мама — кулинар?
— В некотором роде: всю жизнь она только тем и занимается, что кормит моего отца, нас, своих детей, гостей, если таковые случаются, даже снох, не говоря уже о внуках.
— Она, что же, никогда не занималась общественно полезным трудом?
— Мой отец — он еще более отсталый человек, чем я, его сын, — полагает, что кормить его особу и есть общественно полезный труд. И ее мама, то есть моя бабушка, занималась тем же самым, так что у моей мамы это наследственное. А ваша мама вас, судя по всему, никогда не кормила, отсюда и ваши передовые взгляды.