Его несло дальше, он уже не мог остановиться.
— Моя мама действительно меня не кормила: она умерла, когда мне было всего несколько недель от роду.
— Извините, Ирэна Яковлевна, я этого не знал.
— Пустое. А пирожки вашей мамы достаточно вкусны.
— Я передам ей вашу достаточную похвалу. Думаю, ей будет этой похвалы достаточно для того, чтобы гордиться ею всю оставшуюся жизнь.
— Вы всегда разговариваете с женщинами в такой манере?
— В какой?
— В барственно-пренебрежительной.
— Разве? Мне всегда казалось, что моя манера должна вселять в них оптимизм.
— На предмет чего?
— Жизни, разумеется. И строительства нового общества.
— У меня такое ощущение, Алексей Петрович, что строительство нового общества вам не кажется такой уж важной задачей, — произнесла Ирэна Яковлевна почти ледяным тоном, беря второй стакан чаю и еще один пирожок. — Надеюсь, вы член партии?
"Ну вот, достукался."
— А что, членство в партии как-то связано с чаем и пирожками?
— Оно связано с каждой частицей нашего бытия.
— Что ж, в известном смысле это действительно так. Но знаете, как говаривали в старину: не поминай имя господа всуе. Так и наша с вами партийность не нуждается в постоянном о ней напоминании. Ведь не говорите же вы своему мужу через каждые пять минут: я тебя люблю, но я член партии, следовательно… Или наоборот: я член партии, но я тебя люблю. И, опять же, следовательно! Наверное, он знает обо всем этом и без напоминаний.
"Тут ты молодец. Заодно узнаешь, замужем она или нет."
— Если бы мой муж был жив, — несколько помедлила Ирэна Яковлевна с ответом, — если бы его не расстреляли белые, то он бы не упоминал с такой легкомысленностью о своей партийности, как вы. Давайте оставим эту тему.
— Еще раз извините. Действительно, давайте оставим. Тем более что ваш муж наверняка не стал бы упоминать о своей партийности в минуту легкомысленного настроения.
"Чертова баба, — думал Алексей Петрович, допивая свой чай и уже не чувствуя вкуса. — Еще настучит где-нибудь, что журналист Задонов имеет какие-то непартийные взгляды. Может и очень даже может… — И вдруг его обожгло: — А ведь она даже не спросила меня, кто я такой, кем работаю! Никакого любопытства и явная уверенность, что я непременно член партии! Эка, право! Значит, все-таки лазила по карманам и проверяла. И в чемодан лазила. Как бог свят, лазила. Вполне по-партийному".
Еще через минуту Алексей Петрович думал, искоса наблюдая, как Ирэна Яковлевна смакует чай, отпивая его мелкими глотками, — думал, что надо как-то исправить впечатление о себе, потому что, действительно, его кривляние может выйти ему боком, хотя, разумеется, все эти разговоры о партийности и аскетизме… при таком-то смаковании… Однако людей хватают, обвиняют черт знает в каких грехах, о которых они ни сном ни духом, и сам он от этого никак не застрахован. Тем более что потомственный дворянин и прочее. А в органах полно жидов…
Молчание начало тяготить Алексея Петровича, но, похоже, не его спутницу. Она допила чай до последней капельки, собрала с салфетки крошки и отправила их в рот, и Алексей Петрович как-то очень отчетливо увидел эту женщину в домашней обстановке: комната в коммуналке, никаких излишеств, разве что книжный шкаф с томами Маркса-Ленина-Сталина, чай на керосинке или примусе, какой-нибудь бутерброд из наркомюстовской столовой, а потом канцелярский стол в переполненной мелкими чиновниками комнате, — что-нибудь такое гоголевское, — шелестение бумажек и… Что она может там делать… в своем наркомюсте?
— А позвольте вас спросить, Ирэна Яковлевна, — если это не секрет, разумеется, — за какие такие грехи вас послали в Березники?
— Почему обязательно за грехи?
— Место такое, где праведников не держат.
— Но ведь и Орфей зачем-то спускался в ад.
— Значит, все-таки секрет.
— Служебная тайна. Хотя… — Ирэна Яковлевна повернулась, вытащила свой тощий портфель, раскрыла его, покопалась, достала какую-то потрепанную книжонку, портфель снова сунула под подушку, нацепила очки, внимательно посмотрела в лицо Алексею Петровичу и только после этого продолжила: — Хотя, я думаю, вы все равно узнаете.
— На основании чего вы так думаете? — спросил Алексей Петрович, ожидая, что Ирэна Яковлевна сейчас протянет ему книжицу, из которой он все и узнает.
— Так, интуиция, — ответила та, слегка пожав плечами, и раскрыла книжку.
"Стихи", — отметил Алексей Петрович и вдруг ляпнул:
— А я вот не обладаю такой интуицией, и мне, знаете ли, почему-то ужасно захотелось заглянуть в ваш портфель… пока вы там общались с Коньком-Горбунком: он у вас вроде бы и пустой и, в то же время, ужасно переполненный. Очень хотелось узнать, в чем секрет вашего портфеля.
— И что же вам помешало?
— Проводник.
— Вот уж не думала, что вы способны на такие вещи.
— А почему не думали? Чем, по-вашему, я отличаюсь от… — С языка Алексея Петровича чуть не сорвалось: "от вас", но он вовремя спохватился: —… ну-у, скажем, от других, то есть от тех, от кого вы ожидаете подобные поступки?
Ирэна Яковлевна положила книжонку на столик, разгладила ладонью страницы, пробежала глазами по строчкам, снова глянула на Алексея Петровича изучающе, но без обычного женского любопытства.
— Скажите, Задонов Петр Аристархович, консультант Наркомата путей сообщения, это ваш отец?
— Да, а что?
— А вы, следовательно, тот самый журналист Алексей Задонов, который работает в "Гудке"?
— Тот самый.
— Мне нравится, как вы пишете.
— Благодарю за комплемент, — зашаркал Алексей Петрович под столом тапочками и развел в стороны руки в шутовском реверансе.
— Это не комплемент, а констатация факта.
— Что ж, благодарю за констатацию.
— Не стоит. Должна, однако, вам сказать, что далеко не все правильно поймут ваше легкомыслие в общении с незнакомыми людьми, а это грозит достаточ… — споткнулась она на слове и решительно закончила: — Это грозит неприятностями. Если вы их, разумеется, не ищите специально. Но я читала ваши статьи, они мне импонируют не только легкостью пера, но и дос… но и политической выдержанностью. Следовательно, я могу судить о вас дос… вполне объективно…
— Не каждый вас, как я, поймет, к беде неопытность ведет…
— Что же касается моего портфеля, — продолжала Ирэна Яковлевна нравоучительно, — то вряд ли вы почерпнули бы из него какие-то сведения, касающиеся моей работы и моего командировочного задания.
— О! Я еще раз благодарю вас, товарищ просто Ирэна! Вы так добры ко мне и так щедры на мудрые советы, что я теперь по гроб жизни ваш должник! — как всегда очень серьезно, без тени насмешки произнес Алексей Петрович, глядя на свою спутницу преданными глазами.
Черные пронзительные глаза Ирэны Яковлевны, увеличенные стеклами очков, до этого ледяные, вдруг подернулись печалью, вокруг губ появилась горькая складка.
— Вы чем-то напоминаете мне моего мужа, Алексей Петрович: такой же был, извините, шут гороховый. Мне рассказывали, что он перед расстрелом все пытался шутить и кривляться. Вам, надо думать, иногда очень достается от других.
— Простите. Меня, действительно, иногда заносит. Но вот совершенно серьезный вопрос: сколько вам лет? Я смотрю на вас и никак не могу определить: то вы мне кажетесь моложе тридцати, то значительно старше.
— Во всяком случае, я старше вас на четыре года.
— Откуда вы знаете? Тоже интуиция?
— Я заглянула в ваши документы, — без тени смущения ответила Ирэна Яковлевна. — Должна же я знать, с кем еду в одном купе.
— Разве это нельзя было узнать другим способом?
— Можно, но так надежнее.
— Я, между прочим, заметил, что вы рылись в моем чемодане.
— Ошибаетесь: в чемодан я не заглядывала.
— Да? Может быть. И все-таки… с этической стороны… хотя, конечно, для работника наркомюста…
— О какой этике вы говорите? О буржуазной? Мы, большевики, ее не признаем: она лицемерна и фальшива. Тем более она нам не подходит в условиях, когда недобитая, притаившаяся буржуазия вредит на каждом шагу нашей партии и советской власти, прикрывая свою подрывную деятельность буржуазной моралью и этикой. Поверьте, я знаю, о чем говорю… Да и вы — вы же тоже хотели заглянуть в мой портфель, а от желания до претворения его в жизнь — один шаг. Но если мой шаг оправдан, то ваше желание — не более, чем вульгарное любопытство.
— Пусть будет вульгарное, хотя я бы нашел ему более точное название: скажем, профессиональное. Как, впрочем, и у вас. Но даже если вульгарное, разве оно — менее оправдано?
— Все дело в том, по отношению к кому или чему проявляется это любопытство, насколько оно оправдано с точки зрения интересов пролетарского государства.
— Здрассте, приехали! — расхохотался Алексей Петрович. — Значит ли это, что ваше любопытство и мое имеют разную моральную основу?
— Безусловно. Уже хотя бы потому, что любопытство — это с вашей стороны, а с моей — повторяю — необходимость.
— Все это чистейшая казуистика, и ни в одном параграфе уголовного права разница эта отражена быть не может.
— Напрасно, напрасно вы так думаете. Уголовное право — лишь один из инструментов, или, точнее сказать, орудий борьбы пролетариата с его многочисленными врагами. — Ирэна Яковлевна потерла ладонью лоб. — Если вы не возражаете, давайте отложим наш разговор на потом: у меня что-то разболелась голова.
— На потом — это в прокуратуре? — не удержался Алексей Петрович.
— Если вы будете настаивать.
— Избави бог!
— Тем более. — И Ирэна Яковлевна уткнулась в свою книжку.
Алексей Петрович пожал плечами, похмыкал, мысленно продолжая спорить со своей попутчицей, но, видя, что она решительно не хочет обращать на него внимания, достал из чемодана последний номер журнала "Новый мир", за ноябрь тридцать первого года, лег на диван и тоже попытался погрузиться в чтение. Но если глаза его скользили по строчкам, то мысли были заняты Ирэной Яковлевной.