Наконец губы их встретились и замерли, плотно прижавшись друг к другу. Но это оцепенение продолжалось лишь несколько мгновений. Казалось, они еще не могли поверить, что случилось наконец то, чего они оба в тайне желали и боялись. Она снова застонала — мучительно и призывно, дыхание ее стало неровным, движения нетерпеливыми. Они неуклюже топтались на одном месте, не в силах оторваться друг от друга, боясь оторваться друг от друга, будто зная, что стоит им это сделать, как угар пройдет, они поймут, как дики их желания, и разойдутся.
Алексей Петрович еще какое-то время по своей всегдашней привычке наблюдал за собой и Ирэной Яковлевной как бы со стороны, — и этот, наблюдающий Алексей Петрович, не переставал поражаться происходящему на его глазах. Но постепенно и наблюдающий и наблюдаемый Алексеи Петровичи соединились вместе, и уже объединенный Алексей Петрович вдруг наклонился, подхватил одной рукой Ирэну Яковлевну под коленки, тоже холодные и жесткие, оторвал ее от пола и понес к постели.
Кровать громко вскрикнула всеми своими железными суставами — они оба замерли в испуге, но тут же заспешили снова, срывая друг с друга одежды, расшвыривая их куда попало и со стоном набрасываясь на только что обнаженные части тела.
Они были уже совершенно голыми, а Ирэна Яковлевна все никак не могла угомониться, вертелась под ним на постели, то обхватывая его руками и ногами, то выскальзывая из-под него и с каким-то пугающим неистовством начиная покрывать его тело хищными поцелуями, так что Алексею Петровичу иногда казалось, что она вот-вот вцепится зубами в его плоть, и тогда случится что-то ужасное, что именно для этого — надсмеяться над ним и наказать его — она и пришла.
Он то тянул ее к себе, то отдавался на ее волю, когда вдруг почувствовал, что еще немного, и он, так и не проникнув в нее, оплодотворит пустоту… Тогда он лихорадочно и грубо схватил ее под мышки, рванул на себя, подмял… она, догадавшись, в чем дело, помогла ему — его плоть продралась в ее тесную, еще не рожавшую плоть, и оба тут же, одновременно, задохнулись в конвульсиях пароксизма.
Глава 9
Алексей Петрович проснулся поздно и, еще не открывая глаз, вспомнил все, что вчера — то есть сегодня — произошло, и как оно происходило — во всех подробностях. Он потянулся и почувствовал, что тело его будто обновилось, в нем уже нет той гнетущей переполненности, скованности и неуверенности, которая мешала ему последние дни.
"Ну и баба! — подумал он с восхищением. — Ну и жидовочка! Ну и чекисточка! Обучают их, что ли, всяким штучкам, или это врожденное?"
Алексей Петрович лежал, потягивался и ухмылялся. Тело будто звенело веселой, освобожденной пустотой. Вспомнилась Маша и тут же забылась, не задержалась, как обычно назойливо, в его воображении. Зато Ирэна…
Он то видел ее лицо, чернеющее на подушке, то это же лицо, освещенное светом из окна, склоненное, склоняющееся и припадающее к нему, ее жадно разверстые глаза с пугающей чернотой в бездонной глубине, ее взлетающие при каждом движении волосы, будто ей в затылок вцепился ворон и погоняет ее взмахами своих коротких крыльев, ее маленькие остренькие груди, подпрыгивающие вслед за взмахами крыльев… и этот сдавленный полукрик-полустон, вырывающийся из ее полураскрытого рта… и из него самого — тоже.
Безумство, восхитительное безумство!
Ничего подобного он не испытывал с Машей: их плотская любовь была меланхолична, для нее как нельзя лучше подходило выражение "супружеская обязанность". Хотя они с Машей, еще в свой медовый месяц, уединяясь друг от друга, прочли книгу Фореля "Мужчина и женщина", изданную году в двенадцатом, однако Маша прочла ее как нечто, к ним не относящееся, потому-то и знания, почерпнутые из нее, остались втуне; зато он сразу же почувствовал сопротивление Маши его попытке использовать и эти знания, и свой опыт на практике.
А вот Ирэна Яковлевна… О, Ирэна Яковлевна — это совершенно другое! Это черт знает какой гейзер, вулкан, во власти которого забываешь себя самого, забываешь, что можно, а что будто бы нельзя, сходишь с ума, впадаешь в неистовство, и оказывается, что он даже не представлял, на что способен, где предел мужских его возможностей в плотской любви.
Странно, но Алексей Петрович впервые в жизни осознал себя сильным и здоровым мужчиной, способным удовлетворить самые безумные прихоти женщины, оказавшейся с ним в одной постели. Странным казалось и то, что эта тема может так его занимать, будто он впервые лишь сегодня познал, что такое женская любовь… или как это там называется. Даже первая его — случайная, хотя и вожделенная, — близость с женщиной не вызвала в нем столько чувств и таких чувств. Тогда он ощущал недоумение, разочарование и даже некоторую брезгливость к самому себе, а к своей пассии — так прямо-таки отвращение, будто испачкался от нее какой-то дрянью, и теперь, сколько ни мойся, будет от него нести, и все это сразу же почувствуют…
Правда, была еще Катерина, но любовь их была торопливой, суетливой даже, она вершилась под страхом разоблачения и скандала. К тому же — братнина жена, что само по себе способно отравить любую радость…
Кто-то вошел в номер, не постучав, и Алексей Петрович догадался, что это Ирэна Яковлевна. Легкий шорох шагов затих возле его постели, прохладная рука дотронулась до его щеки, Алексей Петрович не выдержал и открыл глаза — и встретился с ее сияющими, тоже освобожденными от настороженности и притворства, лукавыми глазами. Она засмеялась тихим смехом, будто листва прошелестела у него в изголовье, присела на постель, запустила руки ему под голову, оторвала от подушки — и он увидел, как потемнели ее глаза, раскрылись губы, и сам вскинул руки, обхватил ее за плечи, но Ирэна Яковлевна вдруг со стоном выгнулась назад, выдернула из-под его головы свои руки и вскочила на ноги.
— Ах вы, соня вы этакий! — воскликнула она, отходя к окну. — Вставайте, уже много времени! У нас сегодня уже прорва работы! — И вновь засмеялась шелестящим смехом.
Алексей Петрович сел на постели и стал натягивать на себя белье. "Помыться бы", — подумал он, потому что после "супружеских обязанностей" всегда ополаскивался под душем, но здесь душа не было, а под рукомойником, да еще при Ирэне …
— Что, опять экскурсия по зоне и концерт художественной самодеятельности в исполнении профессиональных артистов?
— Нет, сегодня получены списки из Москвы, и у меня уже действительно начинается работа. У вас, надеюсь, тоже.
Алексей Петрович усмехнулся: впервые у него еврейская привычка вставлять к месту и не к месту свое "уже", как отголосок особенностей еврейской речи, перенесенная на русский язык, вызвала не брезгливость, а что-то вроде снисхождения или даже умиления. И вообще: в нем что-то произошло, что-то с ним случилось такое, во что он еще вчера не поверил бы. Он и сейчас еще не верил, потому и усмехался снисходительно не столько по отношению к Ирэне Яковлевне, сколько к себе. Теперь-то он, кажется, начинал понимать, почему у Сталина, Молотова, Калинина, Ворошилова, Кирова и многих других русских государственных и партийных лидеров жены — еврейки: все они наследницы библейской Эсфири, взошедшие на ложе иноплеменных правителей с вполне меркантильными целями, за всеми ими стоит один и тот же Мардохей-иудеянин. Вот теперь и он сам, Алексей Задонов, попался в те же самые тенета. Но почему-то этот факт не вызвал в нем ни протеста, ни желания противиться ему.
А Ирэна Яковлевна, между тем, повернулась и стала смотреть, как он натягивает на себя брюки.
Алексей Петрович покосился на нее и опустил руки.
— Вам, сударыня, совсем не обязательно смотреть, как я застегиваю пуговицы, — проворчал он сердито.
— Почему? — искренне удивилась Ирэна Яковлевна. — Хотите, я это сделаю за вас?
— И вам это доставит удовольствие?
— Вы иногда бываете удивительным брюзгой, Алексей Петрович! — воскликнула Ирэна Яковлевна.
С этими словами она подошла к нему, опустилась на колени и начала застегивать ему пуговицы на брюках, и опять Алексей Петрович почувствовал, как он отрывается от привычного уклада жизни, представлений и привычек, как начинает погружаться во что-то запредельное — и все тело его охватывает жар и хочется безумствовать, безумствовать, безумствовать…
Ирэна Яковлевна вдруг обхватила руками его колени, ткнулась лицом в низ его живота и со свистом втянула в себя воздух, но едва он дотронулся руками до ее напряженных плеч, тут же вскочила на ноги и бросилась к окну. Там она прижалась лицом к заиндевевшему стеклу и так стояла с минуту или две.
Алексей Петрович пришел в себя и снова начал поспешно одеваться. Потом прошел к рукомойнику, поплескал на лицо воды, почистил зубы, глянул на Ирэну Яковлевну, все так же стоящую у окна, махнул рукой и решительно скинул с себя нижнюю рубаху. Оставшись голым по пояс, стал с удовольствием плескать холодной водой на свое тело и покрякивать.
— Господи, вам же неудобно! Дайте-ка я помогу! — воскликнула Ирэна Яковлевна почти с отчаянием и быстро подошла к нему.
Она набирала в пригоршню воды, окатывала ею его спину, оглаживая ее ладонями и шелестяще посмеиваясь. Чувствовалось, что это действительно доставляет ей удовольствие.
— Вам не холодно?
Он помотал головой.
— Совсем-совсем?
— Совсем-совсем.
— А я ужасно боюсь холода. Я ужасная мерзлячка. А ты такой горячий, такой… как печка. От тебя прямо так и пышет жаром, — шелестел ее шепот возле его уха. — Ты толкаешь меня на безрассудство. Мне все время хочется тебя гладить… Вот та-ак, вот та-ак… И целовать, целовать… Со мною что-то происходит… что-то совершенно ненормальное. Ты не находишь? Ты не презираешь меня?
Алексей Петрович перехватил ее ладони у себя на груди, потянул, прижал к лицу, поцеловал одну и другую, глянул в зеркало над раковиной и увидел себя: разлохмаченные волосы, глупая и самодовольная улыбка на пышущем румянцем лице, белое тело, не лишенное известной мужественности, породы, если угодно, а из-за плеча — черные глазищи на темном испитом лице в обрамлении черных прямых волос.