Но неужели только ради союзников? Не может быть! Союзники с их бедами — лишь повод. Главное — это Победа, главное — это Германия, Берлин, откуда все началось. При чем тут союзники? Право, даже смешно об этом думать. Даже наоборот: союзники отвлекли на себя какие-то силы немцев с Восточного фронта, надо воспользоваться этим, надо совершить мощный бросок вперед, надо пройти как можно дальше, пока немцы не перебросили с запада эти силы, надо…
Полковник Матов не успел додумать свои мысли.
— Есть! Зашевелились! — радостно выкрикнул начальник артиллерии армии и, схватив телефонную трубку, начал поспешно, словно боясь опоздать, отдавать приказания своим подчиненным.
Полковник Матов покрутил окуляры стереотрубы и увидел справа, там, где на карте значился небольшой лесок и где он был на самом деле, — увидел равномерные вспышки орудийных выстрелов: немцы наконец-то очухались и открыли ответный огонь.
И сразу же за спиной полковника Матова заговорили новые артиллерийские батареи.
Глава 17
Генерал-лейтенант Валецкий в последнее время испытывал зверский аппетит. Иногда среди ночи проснется и чувствует: хочет есть… аж до тошноты, и в животе какое-то голодное бурчание. Вот и сейчас то же самое. Совершенно непонятно, отчего это с ним происходит. Может, потому, что перемешались день с ночью, и завтракаешь тогда, когда надо обедать, а обедаешь тогда, когда нормальные люди спят. Он не помнит за собой такого ощущения постоянного голода с самого детства. Бывало, у родителей начнется запой и тянется неделями, а пятеро ребятишек, мал мала меньше, предоставлены самим себе, разбредаются в поисках пищи, куска хлеба, рыская по помойкам вместе с бродячими собаками. Ситный калач, обсыпанный маком и сахарной пудрой, — вот предел его тогдашних мечтаний…
Но это было давно и вполне объяснимо. А тут бог знает отчего.
И чувствует генерал, как все его существо проникается вкусом пищи, во рту скапливается слюна. А ведь ел он всего каких-нибудь три часа назад. Наверное, он слишком много тратит энергии на свои прямые обязанности. Глупо даже предположить, что в свои неполные сорок шесть он впал в старческое обжорство. Нет, просто слишком много работает. Все оттого. И, следовательно, имеет право не испытывать неловкость из-за своего аппетита. И перед кем? Перед поваром? Или перед адъютантом, которого спас от передовой?
Валецкий свесил ноги с кровати, нашарил на табурете колокольчик и встряхнул его.
Минут через десять на столе перед генералом дымился гуляш с грибной подливкой, на тарелке лежали маринованные огурчики, в графинчике, запотевшем от холода, подрагивала и рябила прозрачная жидкость, немного зеленоватая на цвет, отдающая травами и солнечной лужайкой.
Валецкий налил рюмку, мысленно произнес: «За победу!», выпил, крякнул от удовольствия и захрустел огурцом. Умиротворенность наполнила душу генерала. Жизнь — все-таки хорошая штука! Она, правда, бывает несправедлива, но зато, если проявил благоразумное терпение, может обласкать и наградить тебя милостями. Это только дураки считают, что в удовольствиях и состоит смысл жизни. Черта с два! Без неудовольствия нет и удовольствия. Алмаз смотрится лучше всего на черном бархате, а в воде, например, его и не видно. Так и с самой жизнью…
Зазуммерил телефон прямой связи с командующим фронтом. Скрипучий и вечно чем-то недовольный голос маршала Жукова скрипел на этот раз еще более сухо и недовольно, словно генерал Валецкий заведомо делал все не так, как сделал бы на его месте сам маршал. Выслушав доклад командарма, Жуков еще раз напомнил, чтобы, как только наметится успех в наступлении, развивать его всеми силами, не забывая о флангах, но и не слишком о них заботясь. Помолчав немного, будто раздумывая, говорить или нет, маршал сообщил:
— Получены данные, что немцы перебрасывают в полосу нашего фронта несколько своих только что сформированных дивизий. Так что имейте в виду. — И положил трубку.
Валецкий догадался, что Жуков звонил ему именно из-за этих дивизий. Наверняка ничего определенного он не знает и сам.
И он не ошибался в своих предположениях: командующему фронтом об этих дивизиях несколько минут назад сообщили из Генштаба как о дивизиях, которые исчезли из поля зрения нашей агентурной разведки и которые могут вынырнуть в любом месте советско-германского фронта. Хорошо бы — у соседей, например, перед Первым Украинским, перед Коневым, который начал наступление на два дня раньше и оттянул на себя кое-какие резервы ставки Гитлера. Да только вряд ли: Первый Белорусский фронт нацелен в сердце Германии, и, скорее всего, эти дивизии, если они существуют, появятся перед этим фронтом. Появятся или нет, а иметь в виду их надо.
После звонка командующего фронтом маршала Жукова уже ничто не мешало генералу Валецкому докончить свой завтрак.
Прислушиваясь к недалекому грохоту артиллерии, возвещающему о начале наступления, он сам начал соединяться с командирами корпусов и дивизий и выяснять у них, как идут дела, хотя выяснять еще было нечего. Не будь звонка командующего фронтом, он бы не стал дергать своих людей, но почему-то всегда так получается, что стоит позвонить начальству, как и сам начинаешь нервничать и дергаться.
Глава 18
Грохот начавшейся артиллерийской канонады разбудил Задонова, но он не вскочил и даже не откинул тулуп, а лежал и слушал, как где-то с равными интервалами ахают тяжелые орудия, а совсем близко от передовой стоит неумолчный гул от выстрелов мелких калибров. Но именно ухающие удары отдаются в его голове тупой болью, заставляя сжимать веки, боясь открывать глаза. Но по прошествии нескольких минут Алексей Петрович привыкает к стрельбе и начинает проваливаться, медленно вращаясь, в темную воронку.
Всего час назад Задонов приплелся от полковника Путало, который все-таки вспомнил о журналисте Задонове, прислал своего адъютанта и перетащил Алексея Петровича в штаб армии, расположенный в паре километров от передовой. Там, в просторной польской избе, они пили коньяк, и Алексей Петрович даже не заметил, как наклюкался: он не отставал от начальника политотдела, а тот, сколько бы ни пил, внешне почти не менялся, разве что потел и становился все более и более хвастливым. Но хвастовство его не шло дальше воспоминаний о том, как он воевал с белыми, а едва лишь речь заходила о делах позднейших, как в глазах начальника политотдела армии появлялась настороженность и подозрительность, и он замолкал надолго.
Задонова разбудили возбужденные голоса в соседней комнате. Это был знакомый редакционный гвалт, нисколько не зависящий от масштаба газеты, и даже, пожалуй, наоборот: чем меньше газета, тем больше гвалта, когда одновременно собираются корреспонденты с разных участков фронта и, захлебываясь от возбуждения, обмениваются последними новостями.
Среди голосов выделялся чей-то очень знакомый окающий голос. Да только Алексей Петрович с перепою никак не мог связать этот голос с конкретным лицом. Однако самому окунаться в этот гвалт не хотелось, и он снова погрузился в сладкую дрему.
Следующее пробуждение произошло в полнейшей тишине. За стеной крестьянского дома уже не звучала канонада, вернее, она переместилась куда-то вдаль, постанывала там, погромыхивала, то остервеняясь, то переходя в равномерный рабочий гул и стон, почти не привлекая внимания. Все переменилось со вчерашней ночи и вокруг штаба армии, приняв будничный характер: просигналила машина, прогрохотала повозка, где-то близко рубили дрова, чей-то голос настойчиво вдалбливал кому-то: «А это тебе не лапти плести! Не лапти, не лапти!»; заржала лошадь, а кто-то монотонно ругался самыми препакостными словами.
Алексею Петровичу до крайности захотелось узнать, что это там такое — не лапти плести? — но вставать не хотелось, не хотелось снова лезть в грязь, куда-то ехать, что-то искать, не хотелось ни с кем видеться, разговаривать, спорить… — ничего не хотелось, а хотелось вот так вот лежать, вытянувшись на провалившейся раскладушке, и ни о чем не думать.
Между тем из всех ближних звуков, так расслабляющих волю, вновь вычленился неумолчный гул боя, ровный, монотонный, как гул автомобильного мотора или работающего дизель-генератора. Он был настойчив и требовал от Алексея Петровича действия. Ему стало неловко оттого, что он валяется, в то время как там, в этом гуле и грохоте, гибнут люди. Однако думать о смерти не хотелось, жизнь была сильнее, она властвовала в окружающем его мире, хотя властвовала наравне со смертью, но все же представлялась сильнее смерти.
Алексей Петрович улыбнулся от радостного ощущения жизни и отбросил тулуп. Сейчас он вкусно поест, выпьет водки, сядет в свой «опель» и покатит туда, где еще стреляют и убивают, но где, надо думать, через час уже не будут ни стрелять, ни убивать. Судя по возбужденным голосам, наступление идет хорошо, сегодня московское радио в «Последнем часе» передаст сводку Совинформбюро о том, что войска Первого Белорусского фронта… и так далее, завтра «Правда» эту сводку перепечатает, даст короткие информации с места событий, а он, Алексей Задонов, догонит какую-нибудь танковую часть, войдет с нею в какой-нибудь крупный польский город и уж оттуда продиктует в газету развернутый репортаж и о наступлении, и о виденном — ну, как обычно. Но для этого не нужно никуда лететь сломя голову, надо подождать, когда движение наступающих войск упорядочится, только в этом случае станет видна вся панорама огромного сражения, ее не заслонят отдельные схватки местного значения, для описания которых существуют армейские газеты, годные разве что на солдатские самокрутки.
Алексей Петрович взял подсохшие портянки и принялся обматывать ими ноги, вполголоса напевая песню про синий платочек. Но тут же замолчал, вспомнив, что в штабе фронта еще два дня назад ему передали несколько писем, которые он так и не успел прочитать.
Одно из писем было от племянника Андрея, руководившего большим цехом по производству реактивных установок. Письмо послано обычной почтой, проверено цензурой и не содержало ничего, что не касалось личной жизни Андрея и обеих семей Задоновых. Из письма Алексей Петрович узнал, что Катерина вышла замуж за театрального режиссера, живет в Новосибирске и обещает скоро вернуться в Москву вместе с театром; что Марина, сестра Андрея, по-прежнему работает в госпитале в Свердловске, и недавно родила девочку. О себе Андрей писал скупо: работаю, времени нет ни на что другое.