Тут один знакомый летчик показал мне снимок этого города с высоты в тысячу метров: сплошные развалины. Я понимаю теперь, почему в древности победители всегда разрушали города, являющиеся столицами поверженного врага: чтобы враг больше не поднялся, исчез с лица земли. И часто так оно и случалось. Но времена изменились, города разрушают, они восстанавливаются, и все начинается сначала. Неужели и на этот раз все повторится со временем!
10 марта
Не получается у меня вести дневник день за днем. И потому что нет времени, а больше всего — не имею права: день за днем — это организация войск, подготовка к новым боям, что является секретами, за которые по головке не погладят. Приходится писать о том, что было, что секретом уже не является и, более того, о чем пишут в газетах. Думаю, мои записи послужат тем основанием, на котором я смогу когда-нибудь построить нечто более глубокое по охвату событий, детализировать их и обобщить.
Итак, мы захватили плацдарм на левом берегу О-ра в десяти километрах от немецкого города К-ин. За К-скую крепость еще идут бои, нас тоже постоянно атакуют немецкие танки и пехота, бомбит авиация. Маршал Ж-в издал приказ, в котором призывает войска — именно призывает, а не приказывает! — держать занятые рубежи, перемалывать на них немецкие войска, чтобы потом одним ударом достичь Б-на, пока основные силы фронта громят группировку противника, нависшую над нашим правым флангом. Вот мы и перемалываем. С нашей стороны потери тоже немалые, но опыт — великое дело: мы зарылись в землю по самые уши, и нас не могут выкурить из наших нор ни бомбежки, ни артобстрелы…
Странно: я, кажется, начинаю вдаваться в беллетристику. Раньше за собой подобного греха не замечал.
Получил несколько писем из дому. Пишут, что живут нормально, планы по вылову рыбы перевыполняют, себе остается тоже, сын растет и все время спрашивает про папу и маму. А мама совсем рядом — во фронтовом госпитале: уговорила-таки свое начальство послать ее поближе к фронту. Но это «рядом» не перескочишь…
Закончив читать и как бы получив толчок к продолжению, Матов заскрипел по бумаге пером.
18 апреля
Фронт снова пришел в движение: что-то раскачало наконец его «верхи» и эта «раскачка» докатилась до низов. Только что стало известно: З-ские высоты взяты. В дивизии праздник. Все ходят именинниками, будто именно мы и взяли эти высоты. Хотя, конечно, и мы не стояли в стороне. И вот что самое удивительное, чему, впрочем, никто не удивляется: все рвутся в бой! Казалось бы, отдыхай, раз выпала такая возможность, ан нет. Впрочем, отдыхом этот «отдых» не назовешь: отрабатываем методику боев в городских условиях. Очень помогают нам бывшие «сталинградцы»: у них по этой части опыт громадный. Заранее создаем ударные группы, в которые входят одна-две пушки, пара танков или самоходок, один-два миномета, снайпера, пулеметчики, автоматчики. Учимся, «захватывая» пустующие дома, взаимодействию между группами и многому другому. Как я и ожидал, отдых нам сократили: послезавтра идем к Б-ну. Даже не верится…
В первый же день имели место случаи мародерства со стороны некоторых солдат и офицеров моей дивизии, хотя брали они самую что ни на есть чепуху, потому что в солдатский сидор много не положишь, и неизвестно, сохранишь ли до победы и сохранишься ли сам. Всех, замеченных в мародерстве, приказал посадить на гауптвахту, поведение солдат и офицеров разбирали на партийных и комсомольских собраниях. Ничего подобного больше не повторялось.
Зато наезжали из других частей, в основном из тыловых, пытались шарить в домах и магазинах. Такие группы выдворяли силой или подвергали аресту. Среди них оказалась группа политотдельцев из соседней армии, полковник-интендант со своими людьми, начальник снабжения отдельного танкового корпуса. Поговаривают, что чем дальше от фронта, тем мародерство шире и безнаказаннее. Не удивительно: у тыловиков есть куда класть, где хранить и на чем возить. Да и народ там черт знает какой. Все это очень мерзко, но, видимо, ни одна армия избежать этого не может. И то сказать: немцы столько у нас разорили и награбили, что если даже перевезти все уцелевшее из Германии в подвергшиеся оккупации наши города и села, не хватит, чтобы возместить и десятой доли уничтоженного.
Заглянул адъютант.
— Товарищ полковник, вас там корреспондент какой-то спрашивает.
— Какой еще корреспондент?
— Задонцев или Задонский… Я не разобрал.
— Может, Задонов?
— Может быть.
— Проси. И позаботься об обеде. Ну и… сам знаешь.
— Будет сделано, товарищ полковник.
Матов вздохнул и убрал тетрадь в чемодан.
Глава 8
Алексей Петрович Задонов стоял напротив подъезда и отковыривал щепкой прилипшую к сапогам грязь. Увы, от этого сапоги чище не становились. Рядом топтался его шофер, телохранитель и нянька старшина Чертков и говорил сконфуженно:
— Если б вы мне сказали, товарищ полковник, что идете к генералу, я б вам почистил сапоги, пока вы спали. Я вот и немецкую ваксу раздобыл, и рыбий жир у летчиков. От рыбьего жиру они не промокают, сапоги-то…
— Ладно, тезка, не ворчи, — произнес Алексей Петрович, отбрасывая щепку. — Генерал — не велика шишка. И не ради генералов надо чистить сапоги, а ради самого себя. А тут и не генерал, а полковник, и ты не денщик, а водитель транспортного средства. Ты лучше вот что: заправь наш драндулет, поешь и жди. Я тут долго не задержусь, поедем с тобой смотреть, как наши входят в Берлин. А то пропустим самое главное.
С этими словами Алексей Петрович взял у Черткова полевую сумку и поднялся по ступеням к парадной двери, возле которой его уже ожидал адъютант полковника Матова.
Матов встретил Задонова у порога. Протянул руку.
— Э-э, постойте, постойте! — отдернул руку Алексей Петрович. — Через порог не здороваются: плохая примета. Говорят, либо обедом не покормят, либо колесо у машины спустит.
— Вот не ожидал, Алексей Петрович, что вы окажетесь суеверным! — воскликнул Матов, отступая в глубь комнаты.
— Я и сам от себя не ожидал, да жизнь заставила: все какая-то надежда на то, что избежишь лишних напастей, которые зависят от самого себя, а не от начальства или от бога, — засмеялся Алексей Петрович, пожимая руку Матову.
— И что, помогает?
— В девяти случаях из десяти. Сегодня как раз десятый.
— Сдаюсь. У вас на этот раз стопроцентное попадание в десятку: и обедом накормлю, и колесо вам заменят, если с ним что случится.
— Значит, не зря, Николай Анатольевич, я не поздоровался с вами через порог.
— Выходит, что так. А теперь на ваше усмотрение: горячий душ или ванна. Говорят, очень полезно с дороги и перед обедом.
— Спасибо, но меня вчера вечером летчики угостили настоящей русской баней. С вениками, квасом и всем прочим, что к бане положено. И это случилось совсем рядом — в десяти верстах отсюда. Так что никакой такой дороги не было. Разве что прогулка. Тоже полезная перед обедом. Давайте лучше поговорим. Если у вас есть время.
— Время есть. Я к вашим услугам.
— Кстати сказать, с удивлением заметил, что ваш городок находится в весьма приличном состоянии: ни тебе пожаров, ни грабежей. Как это вам удалось? В других местах, где мне довелось побывать, жгут и грабят, как во времена Батыя.
— Это не моя заслуга, Алексей Петрович. Здесь комендант — человек высокой культуры и твердых правил. Он никому не позволяет безобразничать. А мы ему лишь помогаем.
— Да, с одной стороны, вроде бы дикость и варварство, а с другой… имеется приказ, разрешающий брать и отсылать домой, что попадется под руку. Я тут как-то остановил солдатика, совсем молодого парнишку — дома немецкие поджигал. Зачем, спрашиваю, ты это делаешь? А он, знаете ли, с таким вызовом, с такой ненавистью: «А они у нас как? Да еще баб с детишками в избах запрут и жгут. И что б я это им спустил? Пускай, — говорит, — меня расстреляют, а только мы все поклялись, что, как придем в неметчину, так устроим им то же самое, что они у нас устраивали». Потом разговорились с ним. Сам он из Белоруссии, партизанил, хлебнул немецкой оккупации выше головы. Он спокойно не может смотреть на целые немецкие дома, да еще брошенные хозяевами. И главное, себе ничего не берет. Мне, говорит, ихнего ничего не надо, но и им ничего оставлять не хочу. Потому что, считает, несправедливо: у нас все разорено, а у них останется целым. Велика в народе ненависть к немцам, — заключил Алексей Петрович. — И долго еще мы будем произносить это слово, вкладывая в него определенный смысл.
— К фашистам, — уточнил Матов.
— В том-то и дело, что немец и фашист в понимании народном одно и то же. И не скоро разъединятся в его сознании. Годы понадобятся, если не десятилетия.
— Да, — согласился Матов. — Такие раны не заживают долго. Но поддаваться чувству мщения непозволительно. Нам с этими немцами еще жить и жить на одной земле…
— Боюсь, что немцы не оценят нашего благородства. Я тут читал немецкие газеты. В них Геббельс сравнивает нас с гуннами, которые идут в Германию, чтобы уничтожить немецкий народ и его культуру. И не только немецкий, но и все другие народы, всю европейскую культуру. И будто бы они, немцы, защищают от нас Европу, и поэтому все европейские народы должны сплотится в борьбе с нашествием новоявленных гуннов. Не больше и не меньше. И немцы верят Геббельсу. Потому и дерутся так упорно, что еще больше озлобляет наших солдат. И не только немцы. У них в эсэсовских войсках кого только нет: и французы, и бельгийцы, и чехи, и поляки, и наши прибалты, и русские. Им-то, казалось бы, чего ради так драться? А вот поди ж ты.
— Пропаганда действует. Ведь немецкий народ Гитлера поддерживал, шел за ним без всяких сомнений. Были, конечно, исключения, но в массе своей… И поведение наших солдат с психологической точки зрения понятно и объяснимо, — кивнул головой Матов. — Я сам, признаться, с удовлетворением смотрю на развалины их городов. Но если это неизбежный результат боевых действий. В то же время мы, командиры воинских подразделений, не имеем права поддаваться эмоциям. Мы обязаны смотреть в будущее и убеждать наших бойцов в бессмысленности уничтожения ради уничтожения. Беда в том, что соблазну пограбить, погреть руки подвержены не только рядовые бойцы, но и командиры. И даже работники политорганов. Солдат возьмет себе какой-нибудь коврик или безделушку, а эти рыщут в поисках произведений искусств, музейных ценностей, они рассчитывают на будущее. На очень безбедное будущее, — уточнил Матов.