Обойдя все позиции, Матов поднялся на четвертый этаж, где обосновались разведчики и корректировщики. Отсюда часть города — как на ладони. Куда ни глянь — везде развалины, обгорелые стены домов. Многие горят до сих пор, дым висит над кварталами, стелется понизу, першит в горле, выжимает из глаз слезы. И нигде не видно ни души. Город точно вымер. Но он жил высверками выстрелов, вздохами разрывов тяжелых снарядов и бомб.
Из дыма вынырнул наш пикирующий бомбардировщик, прошел на бреющем полете над мертвыми коробками зданий, покачивая крыльями; сидящий здесь же представитель авиации, капитан-корректировщик, кричит ему вслед:
— Ты пролетел над Виктор-Луизе плац и Хохенштауфен-штрассе. Разворачивайся и сыпь в ту хибару, что была у тебя по правому борту. Там у них в подвале пушки. Завали их к едрене фене, а то они, падлы, пехоте житья не дают!
Пикировщик возвращается, но идет несколько выше и оттуда, падая вниз в пологом пике, атакует угловой дом на противоположной стороне площади. Видно, как из чрева самолета вываливаются две черные капли и, увеличиваясь в размерах, несутся к дому. Сам же бомбардировщик, натужно воя, выходит из пике и почти отвесно лезет вверх. Капли долетают до цели, исчезают из виду, и тут же внутри здания вверх и в стороны вздымаются клубы дыма и пыли, вздрагивает пол под ногами, тяжкий вздох разрыва застревает в ушах. Какое-то время ничего нельзя разглядеть. Когда же дым рассеивается, становится видно, что стена как стояла, так и стоит.
— «Сокол»! «Сокол»! — кричит в трубку капитан-корректировщик. — Дай ему еще, мать его перетак! Всыпь ему под дых!
Но «Сокол» уходит, не ответив на призыв капитана. Капитан же, сняв с головы наушники, поворачивается к Матову, приподнявшись слегка, чтобы лишний раз не высвечиваться в окне, представляется:
— Товарищ генерал-майор! Капитан Желтков. Осуществляю связь с отдельным гвардейским бомбардировочным полком под командованием полковника Лисицына. — И поясняет: — Дым, товарищ генерал, плохая видимость. Посылают самых что ни на есть ассов. Но и у них не всегда получается. Сами видели: пикировщик, а бомбит практически с бреющего полета. Точность не та. Сейчас прилетит снова. Возьмет пятисотку — тогда от этого дома один щебень останется.
Действительно, минут через двадцать самолет вылепливается из дымного мрака и, как в предыдущий раз, делает пролет, затем возвращается и кидает одну единственную бомбу — и стена рушится, заваливая подвальные окна, амбразуры и бронированные колпаки. Но стоило штурмовой группе сунуться на площадь, как с флангов ударили пулеметы, дымные щупальца протянули «фаусты», прижали атакующих к асфальту и развороченной мостовой. Пришлось дать приказание на возвращение группы в исходное положение.
Надвинувшийся на город сумрак приглушил звуки боев, доносящиеся со всех сторон. Наступил час передвижений и перемещений. Остатки полка из дивизии Латченкова отходили в тыл. Пленные немцы, подхватив своих и наших раненых на носилки, потянулись следом. Затем двинулись ходячие раненые и остальные пленные. Прибыли старшины с термосами. Запахло щами и кашей, свежим хлебом.
Матов с командиром полка подполковником Скобелевым намечали цели для ночной атаки, возможные варианты развития событий. Вместе с ними в план лежащих впереди кварталов вглядывались командир полковых разведчиков, начальник артиллерии дивизии, командиры саперного батальона и бригады самоходчиков.
— Думаю, товарищ генерал, надо начать часов в одиннадцать, — говорил подполковник Скобелев. — Для начала выдвинуть на прямую наводку трехсотки, пусть они разметут баррикады и стоящие за ними огневые точки, затем пустить дымовую завесу, а уж потом начинать атаку.
— Нет, Сергей Капитонович, — не согласился Матов. — Все это здесь уже испробовано, немцы привыкли к такому развитию событий. Надо атаковать там, где они меньше всего ждут, рассечь их оборону, лишить маневра. Такой участок, как мне представляется, находится напротив вот этого здания. Здесь немецкая баррикада перегораживает улицу, под ее прикрытием можно скрытно подобраться к стене здания, заложить фугас и взорвать стену, куда и должна ворваться штурмовая группа. А разведка до этого времени должна прощупать канализационные коллекторы здесь и здесь. И вообще мы должны знать всё о здешних подземельях. Поэтому начало атаки следует перенести часов… часа на три ночи. К этому времени кое-какие данные разведка собрать сумеет. Как, Александр Степанович? — обратился Матов к начальнику разведки дивизии майору Чопову.
— Постараемся, товарищ генерал.
— Тогда за дело.
За три дня непрерывных боев за каждую улицу и каждый дом дивизия генерала Матова продвинулась всего на полтора километра. В это же время, как передали по рации, наши войска приступили к штурму рейхстага.
До парка Тиргартен оставалось совсем немного, но немцы дрались с таким ожесточением и упорством, точно были уверены, что еще чуть-чуть, и чаша весов склонится на их сторону. Чем-то другим объяснить это их сопротивление было невозможно. Тем более что загнанные в угол или окруженные в бункерах, они поднимали руки с удивительной легкостью, точно обрывалась связующая нить, питающая их ожесточенность и упорство, и взору наших бойцов и командиров представали люди, безразличные ко всему на свете. Даже к собственной жизни.
Стало к тому же известно, что у обороняющихся заканчиваются боеприпасы и продовольствие. А все потому, что стремительное наступление наших войск и неожиданная для немцев потеря пригородов, где и были сосредоточены все склады боеприпасов и продовольствия, не позволили обороняющимся ни взорвать эти склады, ни перебросить их в центр. Теперь солдаты Матова с избытком снабжались фауст-патронами, не жалели их и пуляли из «фаустов» даже по одиночным фрицам, почему либо выскакивающим из укрытия. В полках появились немецкие сосиски, сало-шпиг, галеты, шнапс и даже шоколад. Что немцу худо, то русскому хорошо.
И по всему чувствовалось, что сражение подходит к концу. Даже по той все более затухающей ожесточенности, с какой немцы отстаивали каждый дом. А так хотелось, чтобы все закончилось завтра. И не только потому, что праздник, а потому, что все устали, всем хотелось жить. И Матов, понимая это, больше всего налегал на артиллерию.
Глава 15
— С праздником вас, товарищи! — произнес Алексей Петрович Задонов, переступив порог бункера, в котором расположился командный пункт дивизии генерала Матова, и повторял это приветствие, пожимая руки каждому, кто здесь находился. — Еле до вас добрался: генерал Болотов не хотел отпускать. Опасно, говорит, у генерала Матова: стреляют, не дай бог, убьют, а пуще всего — ранят. А я ему в ответ: товарищ генерал-лейтенант, меня не убьют и не ранят, потому что некому тогда будет описывать ваши подвиги. К тому же, говорю, с майором Матовым я войну начинал, с генерал-майором Матовым хочу ее закончить. Только этот аргумент и подействовал.
Офицеры штаба радостно и снисходительно улыбались Задонову, понимая, что он изрядно привирает. И забросали его вопросами:
— Как там, на других участках? Взяли Гитлера, или удрал? Где союзники?
— Гитлер капут! — воскликнул Задонов. — Совсем капут, друзья мои!
— Это мы знаем, — произнес кто-то разочарованно. — Фриц как поднимет руки, так и талдычит одно и то же: «Гитлер капут! Гитлер капут!» От самого Сталинграда слышим, да только никак не скапутится, проклятый.
— Скапутился, друзья мои, совсем скапутился… — И, видя, что все смотрят на него недоверчиво, возвестил, куража ради отделяя одно слово от другого длинными паузами: — Вчера… то есть тридцатого апреля одна тысяча девятьсот сорок пятого года… как сообщил начальник германского генерального штаба генерал Кребс… соизволивший посетить штаб командующего Восьмой гвардейской армией генерал-полковника Чуйкова… в пятнадцать часов тридцать минут… фюрер Германии Адольф Гитлер, верховный главнокомандующий ее вооруженными силами, канцлер и прочая и прочая… изволили… самолично… застрелиться… насмерть… вместе со своей то ли любовницей, то ли женой… Финита ля трагикомедия, друзья мои. Нет Гитлера. Был и весь вышел. Аллес!
Мгновение стояла недоверчивая тишина, затем:
— Ура! — закричали все разом, вскочили и запрыгали, точно дети. Кто-то на днище стула отбивал барабанную дробь, кто-то выделывал ногами кренделя среди ящиков из-под боеприпасов, картонных коробок и мешков. Люди обнимались, смеялись, забыв, кто они и где находятся.
В помещение КП заглядывали солдаты и офицеры: уж не война ли кончилась? А узнав, отчего крики и веселье, тоже стали кричать и прыгать, обнимать друг друга. Да и то сказать: с именем Гитлера слишком много было связано, чтобы известие, принесенное Задоновым, оставило людей равнодушными. К тому же всем казалось, что Гитлер был единственным человеком в Германии, по воле которого развязана война, и теперь, с его кончиной, все должно тут же и прекратиться.
— Постойте, — поднял вверх обе руки Алексей Петрович. — Помимо Гитлера в германском правительстве хватает и других, которые ничуть не лучше своего фюрера. Я всего лишь час как с командного пункта генерала Чуйкова. Немцы прислали туда парламентеров для заключения перемирия. Там у них теперь новое правительство во главе с Геббельсом. А всем известно, что хрен редьки ничуть не слаще. Мы, разумеется, на перемирие не пойдем. В Ялте главы союзных держав договорились, как вам известно, что только безоговорочная капитуляция со стороны немцев может завершить эту войну. Так что не стоит расслабляться.
— А все равно: дожали мы их, дожали, так что из них говно потекло! — воскликнул молодой лейтенант-сапер. — Дожали же, товарищ полковник!
— Дожали, лейтенант, дожали, — согласился Задонов. — Но пока все не выдавим, вряд ли они успокоятся.
Веселье как-то сразу заглохло, и стало слышно, как наверху бухают пушки.
Матов отвел Задонова в сторону.
— У меня к вам просьба, Алексей Петрович, — сказал он, улыбаясь. — Здесь, в бункере, в одном из помещений находятся англичане и американцы. Мы их сегодня ночью освободили. Предлагали им уйти в тыл, а они ни в какую. Показывают, что хотят стрелять. Но не могу же я им разрешить принимать участие в боевых действиях. Не дай бог кто-нибудь погибнет… Впрочем, у нас никто не знает по-английски. А из штаба не присылают переводчика. Может, вы им разъясните, что к чему? Помнится, вы говорили, что знаете английский…