елья со всеми его переходами и закоулками был наполнен звуками боя так плотно, что казалось, будто звуки эти рождают сами стены.
Алексей Петрович шагал вслед за старшиной, не решаясь вынимать из кобуры пистолет. Сзади тяжело топали союзники. Повернули направо, потом еще раз. КП явно осталось где-то позади. Наконец забрезжил дневной свет, вот и лестница, замусоренная обломками кирпича, тела двух немецких солдат, через которые пришлось перешагивать, выход наверх, затем уже настоящий бег среди развалин, черная нора, спуск по такой же лестнице мимо пулеметного расчета и залегших за грудами кирпича нашими солдатами, снова коридор и бетонные стены. В коридоре плотно стояла пехота, но она никуда не спешила и вообще ничего не делала и даже не проявляла никаких признаков беспокойства.
Здесь бег прекратился, все дышали, как загнанные лошади, цеплялись за стены руками, открытыми ртами ловили пыльный воздух, наполненный гарью.
— А где генерал Матов? — спросил Задонов у стоящего рядом незнакомого офицера.
— Вы имеете в виду командира дивизии?
— Ну да, разумеется, а кого же еще!
— Генерал Матов на втором этаже.
— А немцы? Где немцы, которые будто бы прорвались?
— А вот за той стеной, — показал офицер в сторону лестницы. — Немцы проникли в наш тыл через вентиляционную шахту метро. Их не сразу заметили. Часть из них ворвалась в подземелье, где находился штаб дивизии. Их уничтожили. Но другая группа каким-то образом проникла в подземелье с правого фланга. Сейчас саперы подорвут эту стену, и моя рота их атакует.
И точно: наверху раздался сильный взрыв, со стороны лестницы послышались выстрелы, офицер крикнул: «За мной!», и его бойцы кинулись вверх, громко топая сапогами.
— Что произошло, господин полковник? — обратился к Задонову майор Николсон.
— Немцы прорвались в наш тыл, майор, через метро. Сейчас идет ликвидация этих немцев.
— Я видел на лестнице двух эсэсманов. Это они?
— По-видимому, они. Я знаю не больше вашего, майор. Давайте подождем. Осталось немного.
Союзники жались к стене, с опаской поглядывали в сторону лестницы, ведущей наверх, где в кирпичной пыли исчезли солдаты роты неизвестного офицера. Оттуда доносились выстрелы, но очень редкие и ни о чем не говорящие.
Какое-то время в пустом и узком бетонном туннеле держалась гулкая настороженная тишина. Затем послышалось, как кто-то спускается вниз по бетонным ступенькам, равнодушно цокая подкованными каблуками. Этот кто-то оказался старшим лейтенантом Малышкиным. Он повел фонариком, позвал:
— Товарищ полковник! Генерал Матов просят вас всех наверх.
— Все кончилось, господа, — произнес Задонов, обращаясь к союзникам. — Пойдемте к генералу. — Глянул на часы. — Кажется, пора бы уже и пообедать.
Поднялись по лестнице. Стены напротив, которая прикрывала вход в подземелье, не было. По кучам кирпичей и бетона бродили наши солдаты, заглядывали в провалы и под бетонные плиты перекрытий. Чуть в стороне на камнях сидело человек тридцать пленных эсэсовцев с руками, сложенными на голове. В десяти шагах от входа в подземелье лежала куча оружия: автоматы, винтовки, пулеметы, пистолеты, саперные лопатки, кинжалы, подсумки, противогазы. Здесь же перевязывали раненых. Командир роты, который повел в атаку своих бойцов, лежал на носилках и кусал синие губы. Глаза его, кричащие от боли, смотрели в низкое задымленное небо. Рядом плакала молоденькая медсестра:
— У меня все ампулы с обезболивающими разбились, — жаловалась она стоящему рядом такому же молоденькому младшему лейтенанту с единственной медалью на груди.
— Сейчас принесут, — успокоил ее тот. — Я послал.
— Он может умереть от шока, — всхлипывала она.
Задонов шагнул к ним, на ходу открывая свою полевую сумку.
— У меня есть ампулы с опием. Подойдет? — спросил он, доставая аптечку.
— Конечно! — обрадовалась девушка. — Давайте!
Она стала готовить шприц, и тут сзади раздалась очередь из немецкого автомата.
Задонов поспешно оглянулся и увидел, что один из американцев держит в руках немецкий автомат и стреляет по сидящим пленным эсэсовцам. Но в то же мгновение на него сзади налетел майор Чопов, обхватил рукой за шею, и конец очереди пришелся вверх.
Офицер отпустил американца, вырвал у него из рук автомат.
— Ты что, сдурел? — закричал он на него. — Пленных стрелять? Союзничек, мать твою! Дать бы тебе по харе…
Стрелявшим оказался майор Николсон. Лицо его было перекошено и дергалось, он разводил и сводил руки, был явно не в себе.
Задонов обратился к одному из англичан:
— Пойдемте. Помогите майору.
Николсона подхватили под руки и повели вслед за старшим лейтенантом Малышкиным. Алексей Петрович шагнул было за ними, но вспомнил о своей полевой сумке, оставшейся рядом с раненым, вернулся.
Он увидел, как глаза командира роты подернулись туманом и закрылись. Медсестра держала его руку и щупала пульс.
— Выживет? — спросил Задонов, поднимая свою сумку.
— Должен, — вместо нее ответил младший лейтенант и запрокинул голову. — От самого Клина шел… Четыре ранения… — И уже с ожесточением: — Не должен умереть. Не имеет права, товарищ полковник! Война же кончается!
— Как его фамилия? — спросил Задонов.
— Старший лейтенант Завалишин.
— Вас товарищ генерал просят, — напомнил Задонову старший лейтенант Малышкин. И пояснил, показывая на союзников, остановившихся в ожидании переводчика: — Они опять чего-то требуют.
Союзники на этот раз требовали передать их союзному командованию.
— Слава богу, — произнес генерал Матов, когда прибывший из штаба переводчик увел союзников. — Как вы думаете, Алексей Петрович, не наговорят они там чего-нибудь лишнего?
— Кто их знает, Николай Анатольевич. Все может быть. Хотя, если здраво рассуждать, им это лишнее не на пользу.
— Боюсь, что у них другие понятия о здравомыслии.
Алексей Петрович и офицеры штаба во главе с комдивом сидели за столом и ели борщ. Гнетущее молчание царило за столом: случившееся все еще витало в воздухе и омрачало настроение.
Алексей Петрович, обычно находчивый по части меткого словца, тоже как-то не мог сообразить, за что зацепиться, чтобы отвлечь внимание собравшихся от случившегося инцидента с непредсказуемыми последствиями. Вдруг вспомнил:
— Я читал в газете, что у вас тут мальчика немецкого спасли, будто при этом погибло несколько человек.
— Переврал корреспондент, — проворчал начальник политотдела дивизии подполковник Лизунов и посмотрел на комдива, как бы спрашивая, рассказывать правду или нет.
Матов отложил ложку, придвинул к себе тарелку с тушеной картошкой. Заговорил, ковыряя картошку вилкой:
— Взяли штурмом дом на Кейт-штрассе, а там в развалинах ребенок, мальчонка лет пяти-шести. Он и говорить-то громко не мог, не то что плакать так громко, чтобы на весь квартал, как описано в корреспонденции. Да и кто бы разрешил нашим бойцам идти в дом, где засели фашисты, за плачущим ребенком? Да и немцы… конечно, фашисты, изверги, но ведь не все человеческое в них выжжено до основания. Тем более свой, немецкий, ребенок… Ерунда все это. Но написано красиво.
— Тут своих не очень-то жалели, — вставил начальник артиллерии. — Атакуем, бывало, свой населенный пункт, знаем, что там есть жители, а все равно бьем без разбору, в надежде, что спрячутся, как-нибудь выживут в этой кутерьме. А у них ведь не бетонные убежища, а всего лишь подпол, то есть стены да пол — вот и все прикрытие. А в подполе женщины, дети… Кто их считал?
Сидящие за столом согласно покивали головами.
— Эх, друзья мои, — постарался утешить офицеров Алексей Петрович, переводя разговор на шутливую ноту. — Еще, погодите, столько со временем появится мифов и легенд о нашем времени, столько появится… Одна надежда на то, что историки будущего, бог даст, как-нибудь разберутся, где правда, а где миф и легенда. Впрочем, человечеству всегда хотелось героики, ему надоедает видеть во всем только грязь и кровь, — то, что видят непосредственные участники событий. В конце концов, и сами мы поверим, что, да, так оно и было: спасать немецкого мальчика кинулось несколько солдат, и спасли, а фашисты стреляли им в спину, потому что ничего святого у них не осталось.
— А что, осталось? — спросил подполковник Лизунов.
— Что-то да осталось. Конечно, не по отношению к нам, русским, а к своим — в этом можно не сомневаться. Ведь они верят, что, сражаясь с нами, спасают Германию, спасают свои семьи. Конечно, одураченные пропагандой, конечно, с замутненным сознанием своего над нами превосходства, но именно со своим понятием святого, чести и всего прочего. Ну а что среди них есть всякие, которые и родных отца с матерью не пожалеют, такие у каждого народа имеются. Думаю, подобных типов судить будут. А с остальными, что жить останутся, нам придется возрождать новую Германию. От этого никуда не денешься. Не стрелять же их всех без разбора, как это пытался сделать американский майор…
— По-моему, он был немного того, — предположил Лизунов, покрутив пальцами возле виска. — Истерика у него была.
— Это не оправдание, — вставил свое генерал Матов.
— А я вот про немцев, — заговорил начальник разведки дивизии майор Чопов. — В смысле, какие они бывают… Помню, взяли мы в плен одного фрица, обер-лейтенанта, за линией фронта… Я тогда разведвзводом командовал. Под Харьковом это было, — уточнил он. — Тащить его с собой не имело смысла, стали допрашивать. Молчит. Мы ему по морде — молчит. То да се — хрипит, и только. Ну, ребята разозлились: столько ползали, и на тебе. Стали его обрабатывать по всем правилам — без толку. Вижу: упорный фриц попался. Зря время теряем. Я б его даже отпустил, будь другие обстоятельства: уважаю таких упорных. Приказал кончить… Нет, и среди них попадаются…
— Отпустил бы он, — усмехнулся начальник контрразведки «Смерш» майор Кочергин. — А он потом в тебя же снова стрелять бы стал. А ты бы загремел в штрафбат.
— А я и загремел, — спокойно возразил Чопов. — Только по другому случаю.