— Не о том вы говорите, — вмешался подполковник Лизунов. — Аполитичные ваши разговоры — вот что это такое. Если враг не сдается, его уничтожают. И точка.
— Да, война — такая штука, — снова заговорил Задонов, точно и не было слов майора Лизунова, — что не всегда человеческое в ней отделишь от нечеловеческого. Поэтому в мифах и легендах все так красиво и поучительно, а главное — полезно для воспитания подрастающего поколения. Вот подождите, стану писать роман об этом времени и непременно вставлю такой якобы имевший место эпизод: немцы заводили пластинки с плачем детей, зная, как мы не любим, когда плачут дети, и мы шли под пули, чтобы этих плачущих спасать. Уверяю вас: вы сами поверите, что так оно и было. И ни где-нибудь, а на ваших глазах и при вашем непосредственном участии.
— Ну, это уж вы слишком, товарищ полковник, — снова возразил Лизунов. — Что касается меня, так лично я потребую опровержения.
— А я не о вашей дивизии буду писать. О какой-нибудь другой. Энской. Попробуйте опровергнуть. Ну, то-то же.
Все рассмеялись. А Задонов продолжил:
— Как сказал один мудрый человек: историки описывают то, что было на самом деле, а писатели — что могло быть. Главное — не выйти за пределы здравого смысла.
Заглянул радист.
— Товарищ генерал, вам радио, — доложил он.
Матов встал, вытер рот салфеткой, вышел. Все молча смотрели ему в спину. И, как показалось Алексею Петровичу, думали об одном и том же: союзнички настучали что-то на генерала, теперь придется расхлебывать.
Матов вернулся не скоро. А вернувшись, сообщил:
— Передовые посты передают, что, судя по некоторым признакам, немцы готовятся к контратаке на участке Кошелева.
Офицеры встали и молча покинули помещение.
Глава 17
Генерал-майор Матов полулежал на кожаном диване, каким-то чудом уцелевшем в этом разбитом и выгоревшем здании, и врач из медсанбата ковырялся в его правом бедре, вынимая осколок из кровоточащей раны. Матов запретил делать ему обезболивающий укол, чтобы иметь ясную голову и продолжать командовать дивизией. Он крепко стиснул челюсти и смотрел остановившимся взором куда-то вбок. По его осунувшемуся и побелевшему лицу текли струйки пота.
Рядом, полуотвернувшись, сидел командир корпуса генерал-лейтенант Болотов.
За стеной гулко били самоходки, иногда в их разноголосый хор вплетались тяжкие удары артиллерии большого калибра, тогда пол вздрагивал, с потолка сыпалась цементная пыль. Адъютант комдива и санитар держали над Матовым плащ-палатку, прикрывая рану от пыли.
Болотов нетерпеливо шевельнулся на стуле, спросил:
— И долго ты еще будешь с ним возиться, эскулап?
— Еще минутку, товарищ генерал, — ответил врач. — Есть опасность повреждения артерии.
— Надо было сразу же отправлять его в санбат. А ты дал себя уговорить, взял на себя ответственность, и если с ним что случится, понесешь наказание.
— Так я и вас в таких же условиях когда-то оперировал, — возразил врач.
— Условия были, положим, не совсем такие же, — ворчал Болотов. — Там с потолка не сыпалось. Да и обстоятельства тоже отличались от нынешних.
Что-то звякнуло о стенки алюминиевого тазика.
— Уф! — произнес с облегчением врач. — Экий черт! Надо сказать, Николай Анатольевич, что вам повезло: осколок до кости не дотянул и от артерии на миллиметр улегся. Сейчас повязку наложу, и все в порядке.
— Ну, положим, не все, — снова подал голос Болотов. — Немедленно отправляй его в тыл.
— Товарищ генерал, — взмолился Матов хриплым от еще не отпустившей его боли голосом. — Афанасий Антонович. Не надо медсанбат. Может, еще день-два — и победа, а дивизия… как же я без нее? Помилосердствуйте, Афанасий Антонович! Четыре года — и последние дни… — это ж понимать надо.
— Не надо было бравировать своей храбростью, генерал. Не имелось никакой нужды переться вам в батальон. Там и без вас было кому командовать. Вот и получили на орехи. Уж не мальчик, должны понимать, что дело не в храбрости, а в умении ползать, избегать осколков и пуль, кланяться им. А вы — как же! — генерал! Вам кланяться — не по чину. Вот и результат. — И добавил сварливо: — Рано вам генерала дали. Надо было бы повременить с недельку.
— Следующий раз по-пластунски ползать буду, Афанасий Антонович. Честное слово, — уговаривал Матов уже вполне нормальным голосом. — Позвольте остаться при дивизии.
— Вот если эскулап разрешит и возьмет на себя всю ответственность, — сдался генерал Болотов.
— Я оставлю с Николаем Анатольевичем фельдшера. Он присмотрит. А чуть что — в госпиталь.
— Спасибо, Сергей Иванович, — поблагодарил Матов доктора. — Век за вас бога молить буду.
— Как же, будете. Чуть за порог — и забыли. Да я не в претензии: работа у меня такая.
— Может, потому и жив, что молят, — вставил Болотов. И опять ворчливо: — Ладно, уговорили. Но чтоб без фокусов. — И добавил, неодобрительно посмотрев на Матова: — Держи левый фланг, Николай Анатольевич. Немцы могут еще раз попытаться прорваться на запад. Есть такие данные от авиаторов.
— Да и не только от них. Пленные говорят о том же, — подтвердил Матов, осторожно садясь и спуская голые ноги с потеками крови на бетонный пол.
Адъютант держал таз с водой, чтобы обмыть кровь. Санитар собирал бинты и вату.
— Ну, чего ты вцепился в этот таз? — вскинулся Болотов. — Поставь! И принеси нам водки. Да не шнапсу, а нашей. А еще лучше — коньяку. Есть у вас коньяк-то? Вот и тащи. А то у меня такое ощущение, что это мне самому осколок удаляли. — И, глянув в угол, где сидел Задонов: — А что это у нас писатель совсем закис?
— Разве? — встрепенулся Алексей Петрович. — Должен повиниться перед вами, Афанасий Антонович: это я совратил генерала Матова на вылазку в передовой батальон. Уж очень хотелось своими глазами увидеть и прочувствовать, какие они — эти последние минуты и часы войны.
— И как, увидели? Прочувствовали?
— Не успел.
— Вот-вот. А генерал если не увидел, то прочувствовал — это уж точно. Ну да он вам расскажет. Будет о чем писать.
— Наши утром сегодня рейхстаг взяли, а драка все не кончается, — ни к кому не обращаясь, будто сам с собой, промолвил доктор Сергей Иванович. — Пойду в санбат. Небось, раненых опять подкинули.
— Иди, эскулап, иди, — махнул рукой Болотов. — Ты там нужнее.
Адъютант принес коньяк, стаканы, сыр, колбасу. Вместе с ним в помещение вошел майор Лизунов. Остановился в дверях.
Матов, покряхтывая, натягивал новые галифе с генеральскими лампасами.
Пушки настойчиво продолжали долбить в одно место.
— А в Москве уже ночь, — произнес подполковник Лизунов, скорее всего для того, чтобы напомнить о своем существовании. — Салют должен вот-вот начаться…
— А у нас и не прекращался, — усмехнулся Матов. И, обращаясь к адъютанту: — Позови начальника штаба… Пусть доложит, что у нас на данный момент делается. И позаботься об ужине.
Глава 18
Ночью немцы силами до дивизии, при поддержке танков и самоходок пытались прорваться через порядки корпуса генерала Болотова. Этой попытки ждали, атакующих встретили ураганным огнем из «катюш» и ствольной артиллерии, не жалея ни мин, ни снарядов. Но несколько танков все-таки проскочило, воспользовавшись тем, что сплошного фронта не существует, а дым и пыль от взрывов снарядов и бомб поднялись такой плотной тучей, что и не разглядишь. Только слышно было, как рокот боя удаляется все дальше на северо-запад, то замирая, то усиливаясь, как падающий в глубокую шахту камень, отскакивающий от стен. К утру все стихло. То есть стихло настолько, что редкие выстрелы и пулеметные очереди уже не отделялись от тишины, а как бы подчеркивали ее настороженность и зыбкость.
Рассвет медленно пробивался сквозь пыль и дым, поднятые массированным огнем артиллерии по сохранившимся очагам сопротивления, который бушевал несколько часов кряду. За стенами, в подвалах и бункерах еще досыпали усталые солдаты и офицеры. Перекликались часовые и дозоры. Сквозь полумрак, таящийся в развалинах, бесшумными тенями скользили разведчики, возвращавшиеся из ночного поиска.
Алексей Петрович Задонов выбрался наверх. Что-то подняло его ни свет ни заря, не давая спать, хотя ночь была такая шумная, что даже привычные ко всему люди смогли уснуть лишь после того, как угомонилась артиллерия. Было известно, что вчера немцы не приняли требования безоговорочной капитуляции и заявили, что продолжат сражаться до конца. Но так не хотелось верить, что и сегодня снова солдаты пойдут на штурм развалин, еще удерживаемых противником, что будут новые смерти и новая кровь.
Алексей Петрович остановился возле окна, осторожно высунул голову.
Из мрака постепенно вылепливались контуры обглоданных стен с черными провалами окон, уходящая в зыбкий туман улица, в конце которой еще вчера были видны деревья Тиргартен-парка. Но было и что-то новое в облике развалин — какие-то белые пятна, похожие на соль, проступающую на поверхности почвы где-нибудь в далеких и родных степях Заволжья. Нет, не на соль, а на марлевые повязки… И это не то…
И тут до Алексея Петровича дошло: белые пятна на некоторых зданиях есть ни что иное, как белые флаги. Однако смотрел он на них с недоверием: уже не раз случалось, что немцы вывешивали белые флаги, чтобы получить передышку и застать атакующих врасплох. К тому же на его глазах под Будапештом немцы застрелили наших парламентеров, идущих на переговоры с белым же флагом. И если это действительно белые флаги, то неизвестно, ради чего они вывешены. Тем более что вывешивают их не просто немцы, а фашисты, от которых можно ожидать всяких пакостей. Или доведенные до ручки изверившиеся обыватели, трупы которых, подвешенные эсэсовцами к потолку в своих квартирах, не раз находили наши солдаты.
Однако и та слабая стрельба, что доносилась с разных сторон, потихоньку глохла по мере того, как майский рассвет прояснял берлинские улицы и площади. И лишь где-то на западе погромыхивало густо и безостановочно, точно работала камнедробильная машина.