Наконец-то зазвучали куранты. Сверху размеренно и как никогда торжественно солнечными колесами покатились звонкие удары кремлевских часов:
— Ба-аммм! Ба-аммм!
Один, второй, третий… пятый…
Жуков тронул коня, и тот, вскинув голову, вступил в полутемный тоннель проезда сквозь Спасскую башню. Здесь звон копыт особенно громок. Кажется, что звенят сами древние стены.
С десятым ударом широко распахнулась Красная площадь — на всю Вселенную. Разнеслась над нею команда:
— Пара-ад, сми-иррно-ооо! Для встречи слева… слу-ушай!.. на кра-аа-ул!
Грянула «Славься!» Глинки:
Славься, славься из рода в род,
Славься великий наш русский народ!
Врагов, посягнувших на край родной,
Громи беспощадно могучей рукой!
И увидел Жуков, точно впервые в своей жизни, длинные трибуны, заполненные народом, замершие перед ними шпалеры войск, слегка колышущиеся знамена, красную глыбу, похожую на торт, Исторического музея, ажурные контуры собора Василия Блаженного, и только потом, повернув налево коня, Мавзолей и маленькие на нем фигурки. Такие маленькие, что даже удивительно, как они, эти фигурки, умудрились совершить то, что еще несколько лет назад представлялось почти невозможным. Или таким далеким, что и не разглядеть. И вот оно, это далекое, приблизилось вплотную, и оказалось, что только таким оно и могло быть. И никаким другим.
Конь шел ровной рысью, четко отбивая ритм стальными подковами. Позвякивала о стремя сабля, позванивали ордена и медали. А издали, от Исторического музея, приближался другой всадник — маршал Рокоссовский на вороном коне.
Оба всадника встретились напротив Мавзолея.
Костя Рокоссовский сидел прямо, как столб, лицо мокрое от дождя, серые глаза распахнуты, губы плотно сжаты. Помнишь, Костя, Волоколамск? А разговор на Висле? И многое другое — помнишь ли?
— Товарищ маршал Советского Союза! Войска… парада Победы… построены! Командующий парадом…
И только сейчас волнение отпустило маршала Жукова.
Действительно, чего это он так разволновался? Все нормально, можно даже сказать, закономерно. И даже тот факт, что он в эти минуты занимает как бы не свое место — место Верховного Главнокомандующего Сталина, по праву ему принадлежащее, но не способного управиться с конем, — всего-навсего, — даже этот факт не имеет ровным счетом никакого значения. Дело случая. Но этот случай из тех, который выше всякой закономерности. Да и что смог бы Сталин без него, Жукова? Москвы бы не удержал, Ленинград — тоже. А дальше мрак и неизвестность. И уж точно, война бы длилась года на два, на три дольше. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Разве что Василевский… Но ему пришлось бы разгребать то, что было бы к тому времени наворочено. Да и то неизвестно, как бы удалось разгрести. Одно дело — хотеть, планировать, совсем другое — мочь…
— А-ааа! А-ааа! — неслось из тысяч глоток под звон копыт и гром оркестра. И казалось: это ему, и только ему, маршалу Жукову.
На мгновенье он опять увидел себя мальчишкой, бегущим через эту же площадь, разносящим заказчикам сшитые в скорняжной мастерской меховые шапки, муфты, рукавицы… Неужели он тогда ничего не чувствовал, не предвидел? Странно. Очень странно. Но в то же время и хорошо, что никто не знает своего будущего…
Точно на крыльях взлетел Жуков по ступенькам Мавзолея. Остановился рядом со Сталиным. Подали отпечатанные на машинке листы бумаги. Конечно, речь не ахти какая: безликая, чиновничья. Но разве в ней дело! Кто ее слушает? Кто ее запомнит? А вот эту площадь, эти торжественные минуты, его, Жукова, на белом коне…
— Рра-а! Рра-а! Рра-а! — вновь покатилось по площади…
Звонкие трубы пропели сигнал «Слушайте все!»
— К торжественному ма-аршу! На одного линейного… дистанцию!.. Первый батальон… пря-ямо! Остальные-е… напра… ву! Шаго-ооом… а-арррш!
Ну, пошли, славяне!
Пусть все смотрят! Вот они — русские орлы, перелетевшие через все реки, поля и леса, горы и болота. Надо будет — перелетят через океаны. И это только часть огромной стаи. Лучшая ее часть. Но главное все-таки — посмотреть на самих себя в зеркало истории! Вот мы что смогли! Вот! И не то еще сумеем!
Ррраз! Ррраз! Ррраз!
Левой! Левой! Левой!
Знакомые все лица. Будто с каждым из них сидел в окопе, ползал по нейтральной полосе, ходил в рукопашную. А ведь и сидел, и ползал, и ходил.
Карельский фронт… Прибалтийский… Белорусские… Украинские…
А были еще всякие другие: Западный, Ленинградский, Воронежский и Сталинградский, Степной и Резервные, Центральный, Калининский и Волховский, Кавказский и Закавказский, были Одесса и Севастополь, Ленинград и Москва, Киев и Харьков, снова Харьков и снова Киев, потом Минск, Варшава и Будапешт, Белград и Кенигсберг, Вена и… и, наконец, Берлин.
Берлин…
Врагов, посягнувших на край родной…
Солдаты бросали к подножью Мавзолея штандарты и знамена поверженных армий и дивизий противника. Глухо рокотали барабаны, будто прогоняя сквозь строй саму историю…
Жуков отвернулся и отер ладонью глаза.
Все еще моросил дождь…
Глава 25
Через несколько дней Жуков снова был в Берлине. На плечи его легли неизведанные им дотоле заботы: подготовка конференции глав союзных государств, организация мирной жизни Восточной зоны оккупации Германии, репарации, искоренение фашизма, демобилизация армии и отправка ряда воинских частей на восток, репатриация угнанных в неволю соотечественников. В том числе и тех, кто предал Родину, встал под знамена врага, сражался против своих. Вопросов и проблем прорва, все надо решать одновременно, не откладывая в долгий ящик. Правда, из Москвы опять понаехало множество советников и специалистов по тем или иным вопросам, но ответственность за принятые решения лежит все-таки на нем, Жукове. Перед Сталиным на советников не сошлешься, на них свои промахи не спишешь. Да и не привык Жуков ссылаться на других, прятаться за чужие спины.
А еще — союзники… Встречи, обмен дипломатическими экивоками. С командующим союзными армиями генералом Эйзенхауэром у Жукова хорошие отношения. Но каждая встреча с ним требует высочайшего соизволения. Это стесняет и сковывает, иногда раздражает. Особенно, если надо принимать решение быстро. И Жуков принимает. Лишь потом докладывает Сталину. Пока Сталин относится к инициативам Жукова как к должному — терпимо.
Вот и сегодня то же самое: Эйзенхауэр приглашает в свою ставку. Звонить в Москву? Сталин наверняка уже спит. Будить его по пустякам глупо. Ладно, дам согласие на встречу, потом уведомлю Хозяина.
Советник по дипломатическому ведомству, человек лет сорока пяти, с большими залысинами и покатым лбом, собаку съевший по части протокола и этикета, лощеный, прилизанный, с острым, колючим взглядом черных глаз, с явным неодобрением встретил решение Жукова.
— В таком деле, с моей точки зрения, требуется большая осторожность, — начал он, выслушав распоряжение о подготовке необходимых формальностей к предстоящей встрече. — В Москве могут отреагировать не совсем адекватно, Георгий Константинович.
— Это не твоя забота. Отреагируют, как надо, — отрезал Жуков. — Я не дипломат, а солдат. Твое дело обеспечить формальности. Вот и вертись.
Решив с этим вопросом, вызвал начальника штаба генерал-полковника Малинина.
— Вот что, Михаил Сергеевич. Надо провести военно-научную конференцию по изучению Варшавско-Познаньской операции Первого Белорусского фронта. По поводу этой операции идут всякие толки, надо бы тут поставить точку и сделать выводы на будущее. Как ты на это смотришь?
— Положительно, Георгий Константинович. Когда ты намерен ее провести?
— После конференции глав держав-победительниц. Где-нибудь осенью. Но подготовку надо начать загодя. Докладчиком, я думаю, выступишь ты, содокладчиками пусть выступят командующие армиями, корпусами. Привлечь к этому делу всех, до командиров дивизий и начальников штабов. Пусть поработают мозгами, а то они у них могут закиснуть… от безделья.
— В каком аспекте рассматривать эту операцию, Георгий Константинович? Как фронтовую или…
— Что — или?
— Ну, сами понимаете…
— Осторожность твою понимаю. Но не одобряю. Операцию разрабатывали мы — командование 1-м Белорусским фронтом. Генштаб и Верховный ее рассматривали и утверждали. Можешь подчеркнуть это в своем докладе. А также подчеркнуть обеспечение операции материально со стороны Генштаба и центральных ведомств. И не забудь упомянуть 2-ой Белорусский.
Задумался на мгновение, произнес в сердцах:
— Терпеть не могу всей этой дипломатии! Однако имей в виду, что третью Звезду Героя мне дали за образцовое выполнение приказов Верховного Главнокомандования. Из этого и исходи. Впрочем, речь не об этом, а о практических результатах операции. О руководстве войсками в процессе боевых действий. О наших с тобой достижениях и ошибках. Если таковые имеются. Нам необходимо дать ключ к пониманию ведения боевых действий в современных условиях войны. С перспективой на будущее.
— Да-да, я понимаю, Георгий Константинович.
— Тогда и бери это дело в свои руки. А то пока Генштаб раскачается…
Следующим был начальник тыла генерал-лейтенант Антипенко.
— Как у нас с продовольствием, Николай Александрович? — встретил его Жуков.
— На одну неделю, — Георгий Константинович. — С учетом выделения продовольственной квоты для мирного населения.
— Молоко детям?
— Порошковое, Георгий Константинович. Но всего на три дня. В ближайшие дни ожидается поступление нескольких эшелонов с продуктами из СССР. Сами знаете, у нас там голод.
— Знаю. Но продовольствием немцев обеспечивать необходимо. Пока они не наладили собственное производство. Нажимай на НКПС. Они должны укладываться в утвержденный график поставок по железной дороге. Если будут возникать осложнения, немедленно докладывай мне.
— Хорошо, Георгий Константинович.
Вслед за Антипенко Жуков принимал артистов из Москвы, приехавших на гастроли. Среди них Русланова, Воронежский народный хор, ансамбль песни и пляски Александрова. В кабинет приглашены не все, а только солисты и руководители, но и тем сесть некуда, так что прием пришлось сократить до нескольких минут, а затем перенести в зал заседаний. Здесь Жуков вручил Руслановой орден Красной Звезды — за активное участие в концертной деятельности в прифронтовой полосе. Медалями были награждены еще несколько человек.