Триш посмотрела на его руку, хотела было сказать что-то, но молча поднялась и послушно пересела к нему.
— Что случилось? — Он обнял ее за плечо, и она уставилась на него сердитым взглядом. — Что происходит?
— Это ты мне скажи, — огрызнулась она.
— Я не знаю. — Он выпрямился и убрал руку с ее плеча. — Кажется, это у тебя какие-то проблемы.
— А, прекрасно.
— Что? Ладно, Триш, прекрати эти игры.
Он глотнул виски, глядя, как ее взгляд перебегает по комнате до двери в коридор, тускло и мягко до прозрачности освещенный отсветами люстры из прихожей.
— Грэм, я задам тебе только один вопрос. — Она бросила на него быстрый взгляд. Дурной знак.
— Какой?
Триш неторопливо сделала глоток из своего стакана.
— Я была у тебя в библиотеке. — У нее чуть задрожал и чуть не сорвался голос. Она отвела взгляд и откашлялась.
— И что?
— Я видела кассету.
— Какую кассету? — Он выпрямился и наклонился вперед, чтобы поставить стакан на стол из твердого дуба, освобождая руки.
— С девушкой.
— Мне дал ее один приятель. Я еще ее не смотрел. Что-то интересное?
— Интересное? — На ее лице появилось свирепое выражение.
Он покачал головой, изображая полную невинность.
— Да в чем дело?
— Откуда ты ее взял?
Слезы выступили у нее на глазах. Рука, которой она подносила стакан к губам, затряслась, она неловко заерзала на диване, отодвигаясь от него.
— Да что случилось, Триш? — Он взял ее за руки.
— Ее мучили. Грэм, ее замучили и убили. — Она смотрела на его руки и держала стакан обеими ладонями. — Если вдруг тебе это не известно.
— В каком смысле?
— Я не могу выразиться яснее. — Она отодвинулась от него и встала. — Ты не смотрел?
— Нет. — Он встал и хотел было подойти к ней, но она попятилась прочь. — Что случилось?
— Это было ужасно.
У Триш на глазах уже выступили слезы, она со стуком поставила стакан на кофейный столик, и виски выплеснулось на дубовую столешницу. Потом она закрыла лицо руками и разрыдалась.
Грэм знал, что теперь сумеет ее утешить. Он подошел к жене, обнял ее и прошептал:
— Тихо, тихо. Все хорошо, Триш.
— Это ужасно, — всхлипывала она ему в плечо.
— Я выброшу эту кассету, если она такая ужасная.
Она заговорила сквозь муку, которая начала проясняться:
— Я уже ее выбросила. Я не могу позволить, чтобы эта вещь находилась в моем доме, когда здесь Кимберли. В одном доме с ней.
— Выбросила? — Выбросила оригинал, единственную запись с самым четким изображением, самым резким фокусом, самым ясным звуком. — Куда?
— В каком смысле? — Она отняла голову от его плеча, услышав удивление в голосе мужа, слезы замерли на глазах. — Выбросила, и все. — Она вытерла глаза, жирно размазав тушь. — А что такого? — Она поймала его взгляд, и ей не понравилось то, что она в нем увидела, до нее начало доходить. — Ты все знал, правда? Ты знал.
— Нет, Триш, послушай, просто это не моя кассета. Она принадлежит одному очень влиятельному человеку. Он одолжил ее мне. Я должен ее вернуть, или у меня будут неприятности.
— О ком ты говоришь?
— Я не могу тебе сказать.
— Кто это, ради бога, кто?! — закричала она. — Грэм, я твоя жена!
— Триш, тише. — Он оглянулся на лестницу. — Кимберли спит.
— Говори, — потребовала она, уже тише процедив сквозь плотно стиснутые зубы.
— Питер Бартлетт, — соврал он, убивая двух зайцев одним выстрелом. Больше не надо будет морочить себе голову приглашением на ужин к этой парочке скучных пожилых историков. — Не надо было тебе говорить.
— Питер. — Триш медленно покачала головой. — Нет, я не могу в это поверить.
— Да, это он.
— Нет.
— Во что только не ввязываются люди, с виду никогда не подумаешь. Неужели все настолько ужасно? Я хочу сказать, это что, все по-настоящему или постановка?
Триш уставилась на него.
— Надо позвонить в полицию. Такой тебе нужен ответ? Вот насколько это по-настоящему.
— Но ты же уничтожила улику.
— Нет, я только сказала… потому что я подумала, что она твоя. Я спрятала ее в подвале. Заперла в старом бабушкином чемодане.
Он покачал головой. Игры, с облегчением сказал он про себя, его ум сразу начал придумывать новый план, он постоянно что-то придумывал, находчиво перемешивал мысли, перегруппировывая их в связи с новыми событиями. Это характерное свойство любого первоклассного бизнесмена.
— Я не хочу, чтобы к нам в дом приходила полиция, — заявил ей Грэм. — Я оставлю кассету в полицейском участке с запиской о том, кому она принадлежит.
— Ты прямо сейчас это сделаешь? — Триш вытерла слезу в уголке глаза, как будто ее беспокойство уже слегка улеглось и больше уже не нужно было плакать.
— Да, конечно. Сходи за кассетой.
— Ты сейчас поедешь?
— Да. — Он дотронулся до ее щеки, стер широкий след от слезы большим пальцем, потом поцеловал влажную кожу.
— Не хочешь сначала посмотреть?
— Это вряд ли. Если все так ужасно, как ты говоришь, я лучше обойдусь.
— А я думаю, ты должен посмотреть. Ты не поверишь, насколько все это жутко и страшно.
— Мне правда совсем не хочется, — сказал он ей, ожидая, что она будет его умолять, просить, чтобы он разделил вместе с нею ношу ее горя.
— Ты должен тоже ее посмотреть. Я не хочу, чтобы у меня одной в голове бродили эти картинки.
В примерочной кабинке Дженни надела платье. Оно в какой-то степени сняло с нее налет дешевизны, которой с избытком хватало в ее характере, но неряшливые волосы с белесыми прядями и плохо наложенная косметика выдавали ее, выдавали в ней самозванку.
Ньюлэнд купил платье, заплатив наличными, и велел Дженни его не снимать, потом отвел ее в магазин белья напротив, где сам выбрал комплект, совершенно белый, весь в замысловатых кружевах. Потом они отправились за туфлями, уехали из Харборфронта, проехали вверх по Янг-стрит и припарковались у «Итон-центра». Дженни обрыскала магазины, она примеряла туфли, вышагивала по застеленному ковролином полу, улыбаясь в зеркала и потом взглядывая на Ньюлэнда, ища одобрения, чувствуя себя Золушкой, которая пытается найти пару идеально сидящих туфель, чтобы она придала ей походку принцессы.
— Впору? — спросил Ньюлэнд, мастерски угадывая ее фантазии.
— Как влитые.
— Продано.
Они пришли в салон красоты, где Ньюлэнд поговорил с женщиной у кассы и потихоньку передал ей несколько купюр. Женщина посмотрела в книгу регистраций и сделала удивленный вид. Какая наигранная, подумала Дженни. Ее проводили внутрь вне очереди и усадили в кресло в глубине зала, где Ньюлэнд объяснил, чего он хочет. Дженни смотрела на зеркальные отражения Ньюлэнда и стилиста, тощего мужчины с длинными, густыми, светлыми волосами, они обсуждали ее так, будто из нее нужно сделать новое и значительное произведение.
Когда стилист закончил мыть и сушить, резать и взбивать, из суеты за их спинами вышла женщина со столиком косметики на серебряной ножке и села рядом с креслом Дженни.
— Добрый вечер, — сказала женщина, искренне улыбаясь. — У вас прекрасная кожа. Как вы обычно наносите макияж?
Как обычно, в «Мёвенпике» стояла очередь. И как обычно, Стэн Ньюлэнд решил этот вопрос, купил себе дорогу в главный зал, где метрдотель, сняв с Дженни черное шерстяное пальто, усадил Ньюлэнда и его юную светловолосую спутницу за небольшой столик в центральном ряду.
— Ты выглядишь просто потрясающе, — сказал Ньюлэнд, беря меню и открывая его, но не глядя в перечень блюд, а не отводя глаз от лица Дженни, от этого милого личика, которое он с огромным удовольствием изуродует сегодня же ночью. Откупорит ее, говорил он себе, думая, рискнет ли он довести дело до конца. Слишком многие видели девушку с ним. Многие знают. Это возбуждало его, его пульс учащался при одной мысли о том, что его заметят.
Дженни улыбнулась, глядя в меню и чуть прищуриваясь, стараясь не испортить эффект только что приобретенного изящества. Она беспокойно улыбнулась, взглянув на Стэна, который просматривал меню и думал о девушках, которые были до этой, о том, как он играл с ними в ту же игру. Но то, что потом оставалось от них, нельзя было идентифицировать, так что, по правде говоря, он не забивал себе голову мыслью о том, что его на самом деле могут поймать. Эта игра всего лишь давала ему лишнее возбуждение. Девушки появлялись из огромного резервуара под названием «никто». Никто о них не заботился. Никто по ним не скучал. Никто не волновался о том, живы они или мертвы. Это были одноразовые живые существа, рожденные без цели, созданные исключительно для его весьма своеобразных убийственных развлечений.
— Все так красиво, — сказал Ньюлэнд, обращая ласковый взгляд на Дженни, которая оглядывала ресторан.
Она почувствовала легкость, едва не задохнулась, заметив свое отражение в зеркале. Она еле узнала себя, пораженная тем, как она вписалась в антураж вместе с остальными посетителями ресторана. Хорошо одетыми молодыми парами, увлеченно болтавшими о всевозможных важных вещах, мужчинами постарше и женщинами в костюмах и платьях из новейших модных коллекций. За соседним столиком сидела женщина средних лет и курила сигарету в черном мундштуке, на ней было черное платье, короткая нитка жемчуга, светлые волосы уложены в пучок. Она казалась такой утонченной, и ее как будто ничто не волновало, она даже не заметила официанта, долившего ей в чашечку кофе. Слишком занята своей значительной жизнью.
— Что? — спросила Дженни, глядя на Ньюлэнда.
— Я сказал, все так красиво.
Она кивнула и прикусила губу, глядя в меню прищуренными глазами и ощущая аромат, который таким теплым облаком поднимался от ее груди, которую она надушила новыми духами.
Триш вставила кассету в магнитофон и нажала кнопку, потом включила телевизор. Она оглянулась на Грэма, который сидел со стаканом в руке в своем любимом кожаном кресле винно-красного цвета и ждал, когда на экране проявится изображение.
— Ты правда думаешь?.. — спросил он.