Роман слушал ее и мрачнел, это не укрылось от взгляда Васёны:
– Рома… а что у тебя с лицом? Только не говори… не говори, пожалуйста, что мне не надо влезать в это дело! Ты-то видел, сколько я уже сил и времени потратила!
– Д-да я не об этом… п-просто… если Вовка п-против, может, на самом д-деле не надо, а? К-как ты ему объяснять б-будешь?
– А почему я должна объяснять? – возмутилась Васёна, чувствуя, что единственный союзник, казавшийся ей надежным, похоже, начинает колебаться. – Он же не спрашивает моего мнения, когда улетает куда-то, где вообще-то стреляют? Он же не спрашивает, как я тут живу с мыслями о том, что его могут и… – Она не смогла произнести слово «убить», оно казалось ей слишком ужасным, чтобы выговаривать его вслух, да еще и применительно к собственному отцу.
– В-васёна, ты погоди… у-успокойся. – Роман подошел к креслу и сел перед ним на корточки, взял руку Василисы в свою. – Я не д-думаю, что Вовка х-хочет тебя ограничить в в-выборе…
– Ну конечно! – Она выдернула руку. – Конечно, какое же это ограничение, это просто прямой запрет! Ладно, не хочет помогать – не надо, сама справлюсь!
«Ну, ничем хорошим это не закончится, – вздохнул про себя Роман. – А уж если Васька что-то решила, ее с пути не собьешь. И мне придется ей помогать, потому что сама она наверняка куда-то вляпается. Не хочу, чтобы потом Вовка меня виноватым считал».
Город Вольск, наши дни
– Ты какая-то опрокинутая, – заметила Елена Фридриховна, когда они с Евой расставляли по полкам новые книги. – Что-то случилось?
Ева неопределенно мотнула головой. Конечно, соблазн поделиться страхами с Еленой Фридриховной был велик, но она не знала, как старушка отреагирует на одно только имя Вознесенского, поэтому молчала. Да и объяснять причину своего страха тоже не хотелось – Ева не говорила об этом с библиотекарем, объяснив той свои прошлые злоключения просто сильным стрессом, вспоминать о котором было до сих пор больно.
– Нет, это не сюда. – Елена Фридриховна мягко забрала из ее рук книгу и переставила на другую полку. – Ты точно хорошо себя чувствуешь?
– Да… все в порядке, просто у нас тут душно…
Елена Фридриховна внимательно посмотрела на нее, но ничего больше не спросила. Они разобрали все новинки, расставили на места, и Ева огляделась по сторонам, ища, чем бы еще занять руки до конца рабочего дня. Идти домой не хотелось совершенно: в последние дни даже собственная квартира перестала казаться безопасным местом. Умом Ева понимала, что возможное освобождение Вознесенского – дело не двух недель и даже не двух месяцев, это долгий процесс, который наверняка займет очень много времени, но ничего не могла поделать с собственным страхом. Ей казалось, что в любой момент, из-за любого угла, в любом из магазинов или на остановке вдруг появится Вознесенский – и она не сможет ни убежать, ни спрятаться.
Доводы Вадима ее не убеждали. Легко ему было говорить, ведь это не с ним случилось все это, не он провел в психиатрических лечебницах большую часть жизни. Он врач, а она потерпевшая, превратившаяся в пациентку. И этот груз никогда и никуда не исчезнет, как бы ни старался Резников.
Еве порой даже было жаль его: Вадим столько усилий прикладывал к тому, чтобы вернуть ее к нормальной жизни, но случалось какое-то событие – и все его труды шли прахом. Но она не могла не признать, что при помощи Вадима научилась, пусть и не всегда, справляться со своими страхами. И только то, что происходило – или еще не происходило – сейчас, никак не поддавалось контролю.
– Ева, ты протрешь дыру в подоконнике, – заметила Елена Фридриховна.
– Что? – не сразу поняла Ева, продолжая возить тряпкой туда-сюда, и пожилая библиотекарь мягко отняла у нее мокрый лоскут, бросила в ведро:
– Хватит, говорю, тереть, там и так все уже блестит. Да что с тобой сегодня?
Ева зажмурилась и замотала головой:
– Правда, все в порядке… С утра голова болела, а сейчас никак не могу ни на чем сосредоточиться…
– А что твой доктор об этом думает?
– А что – доктор? – не поняла она.
– Ну, ты ему рассказываешь о таких состояниях? Он ведь должен как-то тебе помогать.
– Ну почему сразу – должен… Он и так для меня сделал больше, чем вообще смог кто-то из его предшественников… Странно, – вдруг произнесла Ева, посмотрев на Елену Фридриховну и снова отвернувшись к окну. – Странно, а ведь я совершенно не помню лиц тех врачей, что были до Вадима. Они как будто слились у меня в одно расплывчатое пятно. Знаете, такой многорукий монстр – тянет ко мне свои конечности в белых рукавах, а в каждой зажаты или таблетки, или шприцы с лекарствами… А лица у этого монстра нет совсем… – Она вдруг умолкла и, сорвавшись с места, кинулась за книжные стеллажи, где на стуле висела ее сумка.
Вытащив из нее блокнот и карандаш, Ева села прямо на пол и, заправив за ухо прядь волос, принялась быстро-быстро водить карандашом по листу.
Елена Фридриховна, слегка напуганная таким поведением своей помощницы, почти на цыпочках подошла к ней и осторожно заглянула в блокнот. На белом листе штрих за штрихом возникал многорукий монстр в белом халате, вместо лица – расплывчатое пятно с неровными контурами, несколько пар глаз… в руках, как и говорила Ева только что, были зажаты блистеры с таблетками или шприцы, а в одной четко угадывался контур пистолета.
Елене Фридриховне стало не по себе.
Нет, она не думала, что Ева сумасшедшая в том смысле, что обычно вкладывают в это слово, но вот этот ужасный рисунок четко свидетельствовал, что в ее голове все-таки происходят какие-то странные процессы.
«Интересно, что сказал бы этот Вадим, глядя на подобное творчество?» – подумала старушка, тихонько отходя от стеллажа, у которого, раскинув ноги и положив между ними на пол блокнот, сидела Ева.
Город Вольск, наши дни
В номере гостиницы было прохладно, и Тимофей поежился: холод не любил, а осенью его всегда пробирало до костей, даже если светило солнце.
Это осталось у него как раз после работы здесь много лет назад. Он все время мерз на съемках, не сообразил взять с собой достаточно теплых вещей, каждый вечер сушил на батарее промокшие за день кроссовки, из пижонских быстро превратившиеся в бомжатские.
Осень в тот год выдалась дождливая, местные жители говорили, что несколько десятков лет такого не было – как будто природа тоже пришла в ужас от того, что случилось в относительно тихом городе. Здесь даже в разгар девяностых не помнили преступлений, совершенных с такой жестокостью.
С тех пор у Тимофея осталось стойкое отвращение к этому времени года и постоянное ощущение холода во всем теле, едва на календаре появлялось слово «сентябрь».
– Надо попросить обогреватель, – пробормотал он, трогая рукой довольно горячую батарею. – Хорошо, что здесь отопление дают рано…
Он вынул из чемодана пару термоносков и такое же белье, переоделся в ванной и забрался под одеяло, пытаясь согреться.
Зазвонил мобильный, но Тимофей, бросив взгляд на экран, не стал отвечать – звонила Мила, а он пока не был готов с ней разговаривать. И дело было даже не в круглой сумме, снова спущенной на какую-то сумку. Он просто не хотел слышать ее голос.
Мила предприняла еще две попытки дозвониться и прекратила трезвонить, а Тимофей, плотнее завернувшись в одеяло, уснул.
Глаза он открыл, когда за окном совсем стемнело.
«Надо же, как меня сморило, – удивился Колесников, посмотрев на часы и обнаружив, что уже восьмой час. – Надо бы поужинать спуститься, ночью-то совсем ничего работать не будет».
В ресторане, сделав заказ, он взялся за телефон, наскоро просмотрел все новости, которые пропустил за сутки, ничего интересного не нашел и в ожидании ужина ввел в поисковик: «Василиса Стожникова».
Послужной список у этой мышки в очках оказался ничем не примечательный, писала она в основном о мелких криминальных событиях, и только статья о деле Бегущего со смертью выделялась на этом фоне. Просмотры были такие, что у Колесникова что-то завистливо заныло.
– Нет, ну, какова мышь, – пробормотал он, смахивая с экрана начавшую раздражать его фамилию. – Интересно только, с чего она вообще решила вдруг взяться за эту тему. В то время ей было лет семь-восемь, что она могла знать? Так почему сейчас заинтересовалась? А фамилия, кстати, очень знакомая, как я сразу-то не подумал? Нет, правда… Я ее слышал, и не раз…»
Но тут рядом со столиком возник официант и поставил перед Тимофеем большую тарелку с идеально розовыми ломтиками утки в апельсиновом соусе. Рядом лежали аккуратные, словно подобранные по специальной мерке, кусочки овощей, глазированных в карамели, а соус под уткой благоухал так, что Тимофей зажмурился и даже чуть наклонился вперед, чтобы убедиться, что обоняние его не обмануло. Такую утку он ел, кажется, только где-то за границей. Здесь же к ней подавался бокал красного вина, которое с первого же глотка убедило Колесникова в том, что за пределами МКАД тоже существует жизнь, и не просто, а весьма даже приличная и комфортная.
Поужинал он с удовольствием, выпил чаю с какими-то местными травами, который ему порекомендовал официант, расплатился и решил выйти на улицу, выкурить сигарету перед тем, как вернуться в номер.
Машин на улице стало заметно меньше, горели фонари, была включена подсветка на деревьях, высаженных вдоль проезжей части. Ему даже показалось, что стало чуть теплее, чем днем, – или это вино настолько согрело изнутри.
«Стожникова, Стожникова… мне некогда было думать об этом, а сейчас я точно могу сказать, что слышал эту фамилию раньше, я практически уверен в этом, – думал Тимофей, спустившись с крыльца и прогуливаясь по тротуару. – Девчонку эту я точно не знаю, если судить по фото в редакции, но фамилия…»
Вернувшись в номер, Тимофей зажег верхний свет, но тут же передумал – ему никогда не нравились яркие лампы, он любил приглушенный, рассеянный свет. К счастью, в номере оказалось несколько бра – у кровати и у мягкого кресла, их-то он и зажег. Номер сразу сделался намного уютнее, и Тимофей расслабился: хороший ужин, вино, относительно теплый вечер и вот этот мягкий свет словно успокоили его после довольно нервного дня.