Он каждый вечер переслушивал признания Ростика, записанные на диктофон, словно заучивал наизусть, и от этих признаний его все сильнее мутило при виде брата. Но он должен был помочь ему – должен, потому что мама так его воспитала.
«Что бы там ни было, ты старший, Руслан, ты должен заботиться о Ростике. Он слабый, нездоровый, он не справится один», – звучал в голове материнский голос, и Руслану хотелось крикнуть: «Да замолчи ты! Я ничего не должен взрослому мужику! Он не спрашивал меня, когда убивал похожих на тебя девушек, только потому, что считал тебя в чем-то виновной! А ведь он не так уж и не прав, если разобраться. Это ты виновата в том, что он таким вырос, ты – со своей слепой любовью, со своей привычкой превозносить все, что сказал или сделал этот недоносок! Ты думала, что виновата в этом, а нет – вина твоя в другом. Ты не воспитала в нем ответственности, как во мне! Ты меня назначила главным, должным – а ему позволила быть таким, как он хотел. Ну вот он и стал… Если бы ты знала, кем стал твой любимчик Ростик, мама…»
Такие монологи Руслан стал мысленно произносить все чаще, а вскоре к ним на постоянной основе подключился и материнский голос, и теперь это были полноценные разговоры о жизни и воспитании, о моральных ценностях и фатальных ошибках.
«Я так в дурку уеду, – думал иногда Руслан, проснувшись среди ночи. – Ну ничего… только бы решить, как поступить сейчас, набраться сил и сделать то, что должен, защитить этого недоноска – просто чтобы действительно потом не свихнуться от обвинений, которые выдвинула бы мать, поступи я иначе… И – все. Я уеду отсюда, затеряюсь, спрячусь…»
Мысль об отъезде из страны прочно засела в голове, и Руслан даже не понимал, откуда вообще она взялась. Он никогда и никуда не собирался, у него и здесь было все, чего он хотел, но Руслан понимал: как только он преступит закон и спасет брата – а сделать это законным путем нельзя, не получится, – он автоматически станет преступником, а это значит, что нужно будет убираться отсюда подальше. И готовиться к этому надо уже сейчас, заранее – чем бы ни закончилось дело об убитых девушках. Оставаться здесь они оба уже не смогут, но это снова означало, что придется тащить с собой этот опостылевший груз в виде никчемного братца. Но – выхода не было.
Когда на стол Руслану легли данные на Леонида Витальевича Вознесенского, студента шестого курса медицинского института, а также более четкие фотографии, сделанные сотрудниками «наружки» по его просьбе, Руслану стало не по себе.
С фотографии прямо на него смотрел брат. Да, в лице Леонида были нюансы, которые отличали его от Ростика, но при первом взгляде вообще невозможно было отличить. Руслан узнал этот взгляд, этот нос, даже губы…
Вознесенский. Виталий Вознесенский, родной отец Ростика, сбежавший, едва семимесячный Ростик появился на свет.
В Руслане вдруг всколыхнулась горячая волна ненависти к этому человеку. Это по его вине ему, Руслану, пришлось стать в семье старшим, главным. По его вине он вскакивал по ночам к плачущему брату, чтобы уставшая за день мама могла хоть немного отдохнуть. По его вине Ростик вырос таким – слабым, безвольным, избалованным. В то время как другой его сын вырос, судя по всему, в любви, заботе и под крепким отцовским крылом.
«Мразь, – проскрипел Руслан, глядя на снимок. – Ненавижу вас всех».
И вот теперь Ханович понял, как будет действовать.
Этот парень был моложе Ростика, но очень на него похож, это удивляло Руслана: ну как природа могла так пошутить, что создала настолько похожих людей? Но ему это было только на руку. Дело было за малым – узнать распорядок всех Вознесенских, выбрать время и подбросить улики в комнату этого парня. А потом… ну, дело техники. Материалы наружного наблюдения теперь можно будет легализовать, сославшись на фоторобот, и никому в голову не придет, зачем Ханович запрашивал «ноги» за неизвестным студентом. Был неизвестным – станет знаменитым, хоть он, конечно, к этому наверняка не стремился. Уж точно не таким образом…
Оставалось только решить, как выкрутиться на опознаниях. На Александровскую, как он понял, легко надавить: совершенно сломленная произошедшим с ней, и последствиями ранения, и процедурами опроса, и осмотра на установление факта изнасилования, Ева уже была на грани. Так что ее нужно просто подтолкнуть в нужном направлении – и все.
Этот Вознесенский очень похож на Ростика, а если натянуть на него при опознании капюшон, о котором говорила Александровская, то вполне может сложиться. С владельцем собаки, конечно, могут возникнуть сложности, но и тут Руслану повезло: парень не видел лица, он успел заметить только убегающую фигуру среди кустарника, а он в парке довольно густой и в тот день стоял довольно густой туман, так что и тут тоже все прошло почти гладко.
А признания… ну, во-первых, кто из насильников сразу добровольно признавался в содеянном? Во-вторых, есть ведь еще такое понятие, как «добровольно-принудительные помощники», а таковых в следственном изоляторе у Руслана имелось в достаточном количестве. Ну и общественный резонанс тоже пойдет на пользу, можно даже попытаться подтянуть прессу, чтоб наверняка. Люди настолько запуганы этими происшествиями, что новость о поимке преступника станет новостью номер один на долгое время. И все это нужно использовать в свою пользу.
Приняв решение, Руслан начал думать о том, как устроить побег из страны. Нужны другие документы, и не только ему, но и недоноску Ростику – не может же он оставить его здесь после всего. Нужна возможность выехать куда-то за границу, а сделать это проще всего через Беларусь.
Руслан подумал о Германии – попытаться использовать немецкие корни матери, к счастью, она в свое время собирала подтверждающие документы и все это сохранилось в сейфе. Да, точно… из Беларуси – в Берлин, а там уж как получится…
С этого момента у него вообще не осталось ни единой свободной минуты. После недельной слежки за квартирой Вознесенских Руслан смог поймать тот момент, когда дома не было никого, и проник туда при помощи элементарной отмычки.
В комнате, принадлежавшей Леониду, Руслан сразу облюбовал старый диван с выдвижной лакированной спинкой – идеальное место для тайника. Внутри оказалась пара бутылок портвейна, Руслан постарался не сдвинуть их с места, но тогда не входила обувная коробка, и пришлось просто высыпать заклеенные пакетики в дальний угол – там их не обнаружил бы раньше времени хозяин дивана, если бы вдруг решил достать припрятанный алкоголь.
Убравшись из квартиры, Руслан сжег пустую коробку на ближайшей помойке и почувствовал некое облегчение: ну всё, можно идти к начальству за ордером на обыск и на арест Вознесенского.
Большая игра, затеянная Русланом так вынужденно, начиналась…
Следствие шло трудно для всех его участников, а для Руслана – вдвойне. Он внутренне все время испытывал чувство вины перед этим парнем, которого хоть и не специально, но сделал козлом отпущения. Еще омерзительнее была необходимость подменить его биоматериал на биоматериал Ростика – чтобы не возникло осечек с определением ДНК. Но он пошел и на это, чтобы быть уверенным в результате. У Ростика и Леонида, правда, оказалась разная группа крови у одного первая, у другого вторая, что уже немного облегчало задачу. Просто аккуратно подставить палочку в римской цифре – только и всего.
Психологическую обработку Вознесенского Ханович начал почти сразу, буквально на второй день, и когда парня привели на допрос с сильно разбитым лицом, Руслан поинтересовался:
– Проблемы в камере?
– Н-нет, – чуть заикаясь, протянул Вознесенский.
– А синяки откуда?
– Ночью с нар упал.
«А ты крепкий, – с удивлением отметил Руслан, – просек, что жалобами на сокамерников себе не поможешь. Ладно…»
Разумеется, любому терпению приходит конец, как и любой выдержке. Примерно через месяц Леонид Вознесенский начал давать показания – те, которые были нужны Руслану, а он за это позволял ему иногда выспаться и разрешал прогулку в крытом дворе изолятора – тоже в полном одиночестве.
Дело сдвинулось с мертвой точки, но тут возник этот московский журналист, Колесников, и Руслан понял, что в его плане есть существенный изъян: он не хотел фигурировать в прессе, и особенно на телевидении. Но и тут ему удалось вывернуться, сославшись на занятость, и подставить для бесед и съемок второго следователя – симпатичную брюнетку Анечку, ничего не имевшую против выпавшего шанса засветиться. Он давал ей ровно ту порцию информации, которую можно было выдать журналисту без огласки лишних подробностей, и Анечка, очаровательно улыбаясь, пересказывала историю молодому москвичу.
Ростик все это время жил тихо, как мышь, совершая лишь вылазки в супермаркет. Иногда Руслан в редкий выходной вывозил его в лес, подальше от чужих глаз, и они подолгу бродили там, почти ни о чем не разговаривая.
Во взгляде Ростика поселился страх, он боялся всего, а особенно – старшего брата, которого теперь считал едва ли не всесильным. Поняв, какая на самом деле опасность грозила ему в случае разоблачения, Ростик пообещал себе ничем не выводить Руслана из равновесия, чтобы, не дай бог, брат не передумал и все-таки не отвез его в тюрьму, как пообещал однажды, явившись с работы сильно пьяным.
– Так и запомни, недоносок, – сжав в кулаке вилку, тихо и зло говорил Руслан, прожигая Ростика взглядом до костей. – Если только хоть раз ты облажаешься, тут же окажешься там, где и должен. Я из-за тебя поставил на кон все: карьеру, репутацию, даже голову, понимаешь ты это? Меня не просто лишат всех званий – меня посадят. И в твоих интересах, чтобы этого не случилось. Когда все закончится, мы с тобой исчезнем. И потом живи как захочешь, но на меня больше не рассчитывай.
Ростик боялся дышать, настолько страшными казались ему слова старшего брата. Он понимал, что Руслан прав, а ему, Ростику, совершенно не на кого рассчитывать, кроме него. В который раз Руслан помогал ему, и сейчас его помощь была равноценна подаренной новой жизни.