бираться самостоятельно.
Тем временем к служебному входу «Детского мира» подъехала инкассаторская машина.
Все трое мгновенно подобрались и жадно стали наблюдать за тем, как инкассатор идет по направлению к служебному входу, как он скрывается внутри.
— Да он же полный лох, — прошептал Гриня.
— Разумеется, лох, — таким же шепотом ответил Гроб. — Как и в прошлый раз.
— И снова один.
— Разумеется, один, — подтвердил Гроб. — Если не считать водителя и местную охрану. Король просто так людьми швыряться не станет.
— Делов-то! — Гриня презрительно сплюнул на пол.
— Не расслабляться! — приказал Гроб. — Хотя в одном, Гриня, ты прав: у Короля все схвачено.
Заместитель председателя комитета Госдумы по безопасности генерал-лейтенант в отставке Ростислав Тимофеевич Афалин вышел из здания президентской администрации, матерясь на чем свет стоит.
Ростислав Тимофеевич был человеком, не привыкшим скрывать свои эмоции, и к тому же в совершенстве владел матерной лексикой.
— Вот уроды! — негодовал он вслух. — Нет, ну не уроды ли?
Он остановился и посмотрел на дежурившего возле входа офицера.
— Не уроды? — обратился он к нему.
Офицер, уже знавший Афалина, не удивился и отдал честь.
— А, ну вас всех! — махнул рукой Ростислав Тимофеевич.
Дойдя до собственной машины, он открыл переднюю дверь и уселся рядом с шофером. В отличие от многих своих коллег по Государственной думе, предпочитавших пользоваться задним сиденьем казенного автомобиля, Афалин всегда ездил только на переднем.
— Не, Михалыч, — обратился он к шоферу. — Это черт знает что!
Шофер Михалыч, возивший Афалина вот уже без малого пятнадцать лет, шмыгнул носом.
— Опять не слушают? — поинтересовался он, проявляя хорошее знание в вопросах национальной обороны.
— Нет! — лаконично ответил Афалин.
— О чем только думают? — пожал плечами Михалыч. — Зато взрывы через день.
— Вся оборонка сыплется, — продолжал возмущаться Афалин. — Армия скоро из одних офицеров состоять будет. Да и те уходят, потому что им денег не платят. — Он обернулся к Михалычу. — Я им там говорю: нажимайте на правительство, сукины дети! Мало вам того, что на нас и так уже плюют все, кому не лень. А они мне знаешь что отвечают?
— Что отвечают? — из вежливости поинтересовался Михалыч.
— А они мне отвечают: мы, мол, и так выделяем достаточные средства. Надо научиться ими пользоваться. Вот вы и учите! А нам, говорят, на пенсионеров не хватает. Лучше мы пенсионерам отдадим. Представляешь, пенсионерам!
— Много же они им отдают, — усмехнулся Михалыч.
— Вот и я им то же самое сказал. Говорю: если вы все деньги пенсионерам отдаете, то какого же, спрашивается, черта эти пенсионеры на улицы выходят и говорят, что правительство их грабит? А они мне отвечают: не все сразу, мы работаем.
— А вы?
— А я им говорю: за такую работу вас при Сталине бы к стенке поставили!
— А они?
— А они — что при Сталине за такие речи я известно где бы уже был.
— А вы?
Генерал-лейтенант в отставке усмехнулся:
— Я-то? Я им как звезданул со всего маха кулаком по столу, стаканы подлетели, хлопнул дверью и ушел.
— Дела, — протянул Михалыч, понимая, что гневная тирада на данный момент окончена. — Чего теперь будет-то?
— Да ничего не будет, — махнул рукой Афалин. — Чего у них может быть? Зря я дернулся в эту чертову политику. Думал, авторитетный человек в армии, станут прислушиваться. А ни хрена подобного. Одно сплошное болото. И ведь что обидно: в армии-то об этом не знают. Видят меня по телевизору и думают — продался Афалин за депутатскую зарплату. А что, нужна мне она, эта зарплата? Я с юности в армии. До генерала без всяких протекций дослужился. Хоть завтра могу на походную койку и консервы.
Афалин замолчал.
Молчание в машине длилось долго, пока наконец Михалыч не завел мотор. Поехали вниз, вдоль бульвара, чтобы обогнуть его и затем подняться к Лубянской площади.
— Куда сейчас, Ростислав Тимофеевич, обратно в Думу?
Афалин мрачно посмотрел на водителя:
— Знаешь чего, Михалыч, езжай-ка ты один. А я, пожалуй, пешочком пройдусь. А то и так сижу целыми днями. Только геморрой заработаешь. К тому же все равно здесь везде пробки. А я тут, у Политехнического, выйду — проветриться надо.
И когда они подъехали к музею и остановились, генерал-лейтенант открыл дверь и вылез из машины.
— Ну давай, Михалыч. Желаю тебе не застрять надолго.
— А вам счастливо добраться, Ростислав Тимофеевич.
Не оглядываясь, Афалин направился в сторону «Детского мира».
Увидев пустой постамент, на котором некогда стоял памятник Дзержинскому, Афалин вспомнил известные кадры, многократно транслировавшиеся по телевидению, — возбужденная толпа людей, накинув веревочные петли на голову памятника, сдергивает его автокраном с пьедестала. И это воспоминание его всегда коробило.
Ростислав Тимофеевич считал себя «государственником». Он был уверен, что стране нужна сильная армия, уважение к ней, к собственной истории, какой бы она ни была. А уничтожение памятников кому бы то ни было — плевок на самих себя, на свое государство. И оплотом этого государства во все времена является армия. Развал армии означает развал государства. А если быть точнее — его смерть.
С тех пор как он подал в отставку, Афалин каждый день мучительно ощущал, насколько ему не хватает армии. Гражданское общество так и не сделалось для него своим. Лучше всего генерал себя чувствовал, когда приезжал в какую-нибудь действующую часть. И не в качестве заместителя председателя комитета Госдумы по безопасности, а как частное лицо, по приглашению кого-нибудь из старых друзей…
Проходя мимо «Детского мира», Афалин отстраненным зрением заметил инкассаторскую машину, стоящую возле бокового входа. За рулем никого не было.
«Странно», — подумал Афалин.
Он, разумеется, не был крупным специалистом в инкассаторской работе, но знал, что машина во время приема денег никогда не остается пустой.
Из здания вышел человек в камуфляжной форме с автоматом, в его руках были запечатанные мешки, наверняка с деньгами. Его сопровождали двое охранников из магазина, вооруженных автоматами.
«Ну кто же так носит оружие? — расстроился Афалин. — Как гармонь — за спиной! А если что-нибудь случится?»
Следующие события доказали правоту опытного военного.
Из припаркованной напротив «тойоты» выскочили трое людей в черных масках. И тут же раздались автоматные очереди.
«Вот черт!» — мелькнуло в голове Афалина, а его рука машинально потянулась к правому боку, где раньше у него всегда висел пистолет.
Сейчас пистолета при нем не было.
Прозвучала последняя автоматная очередь, и в следующее мгновение Афалин, которому обожгло грудь, вдруг понял, что асфальт стал стремительно приближаться к его лицу.
«Вот черт!» — еще раз успел подумать Афалин.
Он уже не видел, как люди в масках схватили мешки с деньгами, не видел, как они вскочили в свою «тойоту» и та буквально через несколько секунд с визгом рванула с места.
Но когда произошли эти события, генерал-лейтенант в отставке Ростислав Тимофеевич Афалин был уже мертв.
Распростившись со стенами родного учреждения, Александр Турецкий пребывал в самом благодушном настроении.
Первым же делом он позвонил домой Ире:
— Ириша, дорогая, все в порядке.
— Шурик, а ты уверен?
— Уверен. Я абсолютно свободен на две недели начиная с завтрашнего дня.
— Ты сейчас домой?
— Домой. Мне полагается праздничный обед?
— Полагается, Шурик. Будешь сегодня есть жареную утку. Давай быстрее.
Ира отключилась.
Турецкий посмотрел на свой мобильный телефон, потом перевел взгляд на висящие напротив часы.
«Может быть, отключить его прямо сейчас? — подумал он. — Отключить и поехать есть жареную утку?»
Но ответственность и порядочность одержали верх.
«Нет, не буду отключать, — решил Турецкий. — Отключу его ровно в ноль часов ноль минут…»
Меркулов позвонил без пяти минут двенадцать:
— Привет, Саня, заранее извиняюсь.
— Костя, и ты меня извини, но сейчас твой звонок не сулит ничего хорошего. Скажи, что ты позвонил, чтобы еще раз пожелать нам с Иркой счастливого отпуска, или, на худой случай, просто решил разыграть.
— Извини, Турецкий. Ничего хорошего и не произошло. А твой отпуск придется временно отложить. Не перебивай, у меня у самого сейчас голова тяжелая. Ты Афалина знаешь?
— Это генерала из Думы?
— Его самого. В общем, несколько часов назад его застрелили. Я только что с совещания. Уровень, как ты понимаешь, самый высокий.
— Понимаю, Костя. Значит, завтра как обычно.
— Как обычно, Саня. Мне правда жалко.
— Мне тоже, — вздохнул Турецкий. — Ладно, до завтра.
Бросив телефон на диван, Александр Борисович какое-то время сидел молча. Затянувшуюся паузу прервала Ира:
— Ладно, Шурик, заканчивай страдать. Не в первый раз.
Турецкий поднял голову:
— Хорошо, что ты все понимаешь.
— Ты утку доедать будешь? Или мне ее в холодильник убрать?
— Буду, — сказал Александр Борисович. — И еще, Ириш, включи, пожалуйста, телевизор. Там сейчас будут ночные новости…
Часть первая
Глава первая
На самом деле все началось солнечным летним субботним днем 1984 года.
В тот день, когда погиб Славка Горячев.
В тот день, когда они его убили.
В восемьдесят четвертом им было по четырнадцать лет.
Тогда они не думали о том, что этот поступок как-то отразится на их дальнейшей жизни. Тем более на их дружбе.
Более того, тот трагический случай по-настоящему сблизил их. Разумеется, ведь у них появилась общая тайна. Тайна, которую они поклялись унести с собой в могилу. Тайна, о которой не должен был узнать никто.
Но, наверное, уже в тот момент Петр подумал, что этот поступок не пройдет для них даром. Когда-нибудь им придется ответить за то, что они сделали. Но он даже и предположить не мог, что им придется отвечать друг перед другом.