В той среде, где я побывал, было важно, с каким «бэкграундом» ты туда заехал, справедливо или несправедливо оказался в тюрьме. Заключённые по уголовным статьям смотрели на нас, политических, как на случайных и даже странных для украинской тюрьмы людей. Они не понимали, за что политических в ней держат. Для уголовника государство закономерно всегда было главным врагом. Оно, государство, изначально несправедливо к воровскому миру, поскольку он живёт по другим законам. И появление большой категории людей, попавших в тюрьму за то, что они выполняли свой долг, служебный и профессиональный, — политиков, сотрудников силовых структур, журналистов — вызывало удивление у «джентльменов удачи», а сами политические — сочувствие. Закоренелые уголовники идут на риск попасть в тюрьму осознанно. Люди же, служившие, по сути, государству, представлялись жертвами предательства этого самого государства. Точнее, не самого государства, а определённого политического режима. В данном случае режима Петра Порошенко.
Ещё о занятиях и способах убить время. Несведущие люди часто представляют себе тюрьму как царство картёжной игры. Вспоминают о страстях, с этим связанных, — как в карты проигрывают все свои вещи, пайку чуть ли не на годы вперёд, огромные суммы денег и чуть ли не собственные жизни. Могу сказать, что я никогда не слышал в тюрьме про такие страсти, даже про конфликты из-за игры в карты, да и сами карты видел в руках сокамерников крайне редко. Видел, как соседи играли в какую-то интеллектуальную игру со сложными для меня правилами — то ли покер, то ли бридж. И всё. Зато мой сосед по Лукьяновке играл с блатными «на интерес», то есть на деньги, в настольный теннис. Он был чемпионом города, в котором жил, играл великолепно и как-то его пригласили поиграть «по-серьёзному». Причём если первые два-три партнёра не представляли из себя ничего серьёзного, то потом к столу подошел человек, который до этого равнодушно наблюдал за игрой со стороны, и с первых же подач стало ясно, что он играет профессионально. Оказалось, что в настольный теннис этот персонаж играл на уровне мастера спорта. Ставки в игре были порядка 100 долларов за партию. Мой сосед с ходу проиграл три, но потом все же отыгрался и остался в итоге «при своих» — вовремя остановился. В общем, все как в азартных играх на воле — сначала слабые соперники для затравки, которые втягивают в игру и дают победителю некое чувство эйфории. И так бывает в тюрьме — серьезно проиграться можно не только в карты, но и в настольный теннис.
Тема спорта, точнее, физической активности в условиях неволи — поистине неисчерпаема. Изобретательность заключённых в этом плане так же велика, как и у тех, кто хочет достать алкоголь и наркотики — того, что отнимает здоровье и сокращает жизнь. В так называемых «качалках», оборудованных чаще всего в прогулочных двориках, мне пришлось видеть и самодельные штанги из простых железок, которые собирали тюремные умельцы, и резиновые жгуты, заменяющие эспандеры, с помощью которых качали мускулатуру, а кое-где и фитнес-станки, которые стоят серьезных денег. В тюремном интерьере такие тренажёры выглядели как космические корабли.
Но они были. В тюрьме всё зависит от финансовых возможностей сидельцев. Сидельцы бывают разные — и простые работяги, и министры с банкирами, как в той же Лукьяновке.
На вопрос, поставленный в начале главы — чем же занимаются люди в тюрьме — можно ответить так: они стараются заниматься тем, к чему привыкли на воле. Кто-то ищет забвения в хмельных напитках и одурманивающих веществах. Другие стремятся делать деньги на пороках своих соседей. А кто-то продолжает работать над собой и приобщает к этому других, особенно молодых.
Люди разные, проявляют себя по-разному. И я с огромным интересом знакомился с новыми для себя людьми, наблюдал за тем, как они проявляют себя в непростых, для многих практически экстремальных условиях тюрьмы.
Глава 9
Теперь я хочу рассказать о своей семье. Для меня это важно, поскольку история моих близких родственников помогает понять моё отношение к Украине, в измене которой меня так усердно старались обвинить. Хочу, чтобы стало понятно, насколько дорога мне моя Родина и как неразрывно связана с ней вся моя жизнь.
Я родился и вырос на Украине, в Днепропетровске. Вся моя жизнь прошла здесь за вычетом тех двух лет, что я служил в Советской армии во второй половине 80-х, в Подмосковье. Поэтому для меня и моих родных стало неким шоком, когда меня арестовали за «госизмену». Да ещё и обвинили в том, что я, как выразился следователь, «вёл подрывную деятельность на Украине в интересах Российской Федерации». В моей семье все сплошь украинцы, и по отцовской, и по материнской линии. Со стороны мамы это выходцы из Сумской области, из крестьян. Родственники со стороны отца жили в Днепропетровской области, или, постарому, на Екатеринославщине, и тоже работали на земле. То есть горожанином я могу считаться самое большее в третьем поколении.
Человеком яркой судьбы, ангелом-хранителем нашей семьи была моя бабушка по маминой линии, Александра Андреевна. Для неё революция стала серьёзным социальным лифтом. В 1917 году она была пятнадцатилетней девочкой, собиравшей табак в деревне в Сумской области. В советское время много училась и работала, стала юристом, была судьей. В итоге стала председателем Днепропетровского областного суда и занимала этот пост до 1959 года. Её фамилия Богданова.
Бабушка по отцу, Ольга Венедиктовна, происходила из зажиточной екатеринославской семьи Пащенко. У неё было 12 братьев и сестёр, большая семья. Прадед занимался сельским хозяйством, имел бахчевые поля — выращивал арбузы, которые потом даже уходили на экспорт во Францию. Бабушка вспоминала, что её с сестрами мой прадед рано познакомил с сельским трудом — в пять лет она управляла лошадьми, была ездовой брички, на которой возили арбузы.
Дедов своих я не знал — по отцовской линии, Трофим Трофимович Вышинский пропал без вести в 1942-м, под Харьковом. Роман Данилович Барило, дед по материнской линии, умер за два года до моего рождения от военных ран. В общем, я внук двух фронтовиков, которых никогда не видел.
Типичные люди на земле — растили хлеб, строили страну, защищали Украину во время вой ны. Одним словом, типичные украинцы — вот кто мои предки. Хотя Екатеринославщина еще до революции практически всегда была многонациональным регионом Российской империи, для неё характерно смешение разных кровей. Здесь проходила черта оседлости, поэтому были крупные еврейские поселения, а ещё немецкие и даже шведские колонисты, которые принесли в Новороссию основы культурного земледелия, с севооборотом, чёткими аграрными технологиями. До 50-х годов прошлого столетия на карте области было много красноречивых немецких названий, например, колония Ямбург, которая потом стала поселком Днепровое. Работая журналистом в Днепропетровске, я писал и снимал на эту тему. Не следует забывать и влияние казачества — Запорожская Сечь порядка 10 раз меняла свое основное месторасположение, пока не обосновалась прочно на острове Хортица. Добрая половина из известных в истории мест расположения Сечи находилась на территории будущей Екатеринославской губернии.
Разные народы всегда жили здесь в мире и согласии, вместе трудились на земле, вместе праздновали. Межнациональная рознь органически чужда людям этого края, моим землякам. То, что в нём в 2014-м году появилась антироссийская и даже порой антирусская настроенность, которая развела меня с рядом давних знакомых, очень для меня странно. Могу объяснить это только усиленной промывкой мозгов людям и феноменом постмайданной украинской истории.
Сам я окончил русское отделение филфака Днепропетровского университета, получил специальность филолога и учителя-словесника. Факультета журналистики у нас тогда не было. В моей жизни был интересный момент. Когда я в 1987 году демобилизовывался в Подмосковье, мне предложили поступить на подготовительное отделение Московского университета, на журфак. В то время существовала такая практика — с 1985 по 1988 год призывали студентов в армию после первого курса. По военным частям Подмосковья ездили преподаватели столичных вузов и с удовольствием вербовали на подготовительное отделение солдат срочной службы из студентов. Это было оправданно, поскольку в армии служили ребята, уже прошедшие вступительные экзамены и проучившиеся год в своих вузах, то есть достаточно подготовленный для получения высшего образования контингент. К тому же тогда считалось, что те, кто прошёл армию, укрепляют своим присутствием студенческую массу, образуют в ней свою специфическую прослойку. Таким образом выполнялся своеобразный социальный заказ. Причём для преподавателей вузов это было весьма приятной обязанностью, поскольку «сватать» на подготовительное отделение недавнего студента гораздо интереснее, чем вести разговоры с обычным парнем, отслужившим в рядах Советской армии. Кстати, несколько моих однополчан из числа днепропетровских студентов так и не вернулись в прежние вузы, согласившись на предложение получать образование в Москве и Ленинграде, в основном это касалось «технарей».
У меня тоже была мысль пойти в МГУ, но когда я демобилизовался 19 мая 1987 года, приехал домой, снял военную форму, переоделся в гражданское, подумал — какое подготовительное отделение, когда всё вокруг расцветает, какая учеба, какие документы? Весна, солнце, цветы, девушки — зачем куда-то ехать? Остался в Днепропетровске, закончил филфак университета имени 300-летия воссоединения Украины с Россией (название давно поменяли), работал в школе. Но в итоге я оказался и в журналистике, и в Москве…
Ещё раз повторюсь, что не только для меня, но и для окружающих было удивительно, когда меня, коренного украинца по происхождению, прожившего всю жизнь на украинской земле, захотели записать в госизменники. После своего ареста я постарался сделать всё возможное, чтобы моя мать, Лариса Романовна, смогла уехать в Россию. Точнее, важно было, чтобы она покинула Украину. Я предполагал, и не без оснований, что если за моё дело взялись серьёзно, то наверняка найдут основания вызвать её в СБУ, сначала в качестве свидетеля. А там — кто его знает, как сложилось бы. Сегодня на Украине, особенно в делах, связанных с политикой, часто бывает — человека, приглашённого как свидетеля, прямо в кабинете следователя могут сделать обвиняемым. Маме в то время было 78 лет, она не самый здоровый человек — проблемы со зрением, к тому же ходит с трудом из-за болезни коленных суставов. Допросы в СБУ точно не сделали бы её здоровее. За тот год, что я провёл в тюрьмах, она ослепла на один глаз из-за прогрессирующей глаукомы. Очень жаль, что в это время я не мог находиться рядом с ней и ничего не мог для неё сделать.