Я Кириллу задал прямой вопрос: вы украинский гражданин и вы российский гражданин; если вас выпустят, изменят меру пресечения, — есть такая возможность, суд это будет обсуждать в понедельник — какое решение вы примете?
Он сказал: я остаюсь украинским гражданином, я сохраняю украинское гражданство. И я не хочу никакого помилования. Я хочу, чтобы этот суд продолжался. Я хочу быть оправданным — как украинский гражданин украинским судом. Первое, что я сделаю, сказал он, когда выйду, — прыгну в самолет и поеду к маме и жене, к дочке… Есть такая у них возможность (изменить меру пресечения и выйти из СИЗО. — RT) — под поручительство так называемое.
— То есть вариант обмена он сам для себя не рассматривает?
— Ни в коем случае. В этом-то вся история. Ни он не рассматривает, ни российская власть не рассматривает. Я сегодня утром говорил с Татьяной Москальковой, с уполномоченным по правам человека, которая этим тоже занимается. Украинская власть тоже не рассматривает. И я не вёз ничего по морякам. Я вёз только по Кириллу. Но все кругом почему-то говорят слово «обмен». Это неправильно. И, может быть, именно это и тормозит то, что мы вот здесь называем обменом. Если сейчас украинская власть сделает жест, мы знаем, что президент Путин тоже способен на жест, и они начнут друг другу делать жесты — может, в результате люди будут свободны.
Мне было дано заверение, что не будет никаких препятствий, если Кирилл захочет пересечь границу, поехать к маме, поехать к жене, быть здесь (в России. — RT), — если суд примет решение об изменении меры пресечения.
— А кто может за него поручиться?
— Есть три формы. Во-первых, может быть домашний арест. Вторая форма — он может сам за себя поручиться. То есть он берет обязательство. Третья форма — это когда кто-то за него ручается. Кирилл сказал: «Я сам за себя поручусь, что я буду там каких-то людей втягивать в это?» И четвертая форма — денежный залог. Но тогда надо ждать, пока придет банковская квитанция… Если суд принимает решение на поручительство, под личное обязательство — Вышинский сразу освобождается в зале суда».
Вот такая ситуация складывалась незадолго до моего освобождения.
Год 2018 вообще оказался очень трудным для всей нашей семьи. Меня арестовали, мать уехала в Россию, отец ездил ко мне в тюрьму. В конце того года мой отец на одном из свиданий мрачно пошутил: «Давай выходи поскорее, а то скоро не с кем будет даже выпить за твоё освобождение». Так сложилось, что несколько друзей отца, те люди, которых я знал с детства и с которыми мы вместе ходили в горы, в 2018-м ушли из жизни.
Моё неожиданное заключение в тюрьму оказалось тяжёлым испытанием для всех моих близких. Но они нашли в себе мужество достойно это выдержать — за это им всем огромное спасибо.
Глава 10
Телевизор в тюрьме — практически основной и часто единственный источник информации. Из него мы узнавали, что происходит в мире и на Украине. На воле я относился к телевидению очень избирательно, предпочитая узнавать новости из интернета. Иногда, чтобы расслабиться, смотрел спорт или какое-нибудь кино, и то редко. В тюрьме пришлось поневоле менять привычки.
Впечатления от украинского ТВ я описал в своих «Мыслях в клетку» — тюремных записях в тетрадях: «Украинское ТВ — как погружение в мир абсурда. Телепередачи, в которых меняются жёнами или сначала женятся друг на дружке, а потом думают, зачем они это сделали и нужно ли было это делать вообще.
Но «лучше всего» — это новости, которые должны бороться с российской пропагандой. Эти новости начинались (особенно в 2018 году) с сюжетов с «фронта российско-украинской войны» и рассказывали об «агрессивности тоталитарной России». А затем продолжались сюжетами о росте товарооборота с РФ, о миграции рабочей силы за рубеж (в том числе в РФ), о самых прибыльных поездах «Укрзализницы» в Москву и о вредности «Северного потока-2» для Европы, потому что российский газ в ЕС должен идти через Украину (и наполнять деньгами за транзит украинский бюджет), а не через Германию. Или, не дай бог, через Турцию (если это «Турецкий поток»)».
Такая ситуация особенно остро воспринималась на контрасте. С одной стороны, Украина реальная, которую ты видишь в тюрьме — в судьбах своих соседей по камере, их рассказах, их телефонных разговорах с родными и близкими. (Сам я, как уже говорил, сознательно отказался от телефона.) С другой стороны, Украина телевизионная. Она состоит из нескольких слоёв. Во-первых, это новости, которые, конечно, совершенно переворачивают сознание. Сообщения о войне с Россией и тут же — об успешной торговле с той же Россией. О прибыльности железнодорожных рейсов в Москву и сразу же — требование министра инфраструктуры Украины отменить вообще любое сообщение с вражеской страной «москалей». И в самом деле — сначала отменили авиационное сообщение с Россией, затем собирались отменить и железнодорожное, несмотря на разговоры о том, как это выгодно — отправлять поезда в столицу России. Попробуйте не сойти с ума от такой логики.
Я был потрясён тем, на кого ориентировано украинское телевидение. Понятно, что любое телевидение поневоле «расслабляет» мозг человека. Это элементарная психология — когда читаешь книгу, рисуешь образы, сознание работает над превращением текстового материала в мысленные картины. С телевизором всё иначе — получаешь не продукт своего сознания, а то, что тебе предлагают другие в уже готовом виде. Мало того что не требуется собственной мозговой работы, так ещё и качество образов может быть таково, что их потребитель — телезритель — проигрывает в сравнении с чтением книг.
Украинское телевидение (осознанно или нет — не знаю) формирует образ простецкой, полусельской страны, населённой странными, очень ограниченными людьми. Общепринятые человеческие ценности для них вовсе никакие не ценности, а пустяки, предмет насмешки. Попробую это пояснить на конкретных примерах.
Семья. Я видел, какое трепетное отношение к семье у людей, сидевших со мной в тюрьме. По контрасту — популярные (!) телешоу «Меняю жинку» или «Женитьба вслепую». Там к созданию семьи отношение дурашливо-издевательское. Вслепую пошёл в ЗАГС неизвестно с кем — а потом задумался, что мне с этим делать. Или вдруг бах-трах — и поменял жену.
Как человек, который больше 20 лет отработал на телевидении, я понимаю, что это своего рода художественные приёмы. Но на фоне трагических судеб своих сокамерников вызывающе легкомысленное отношение к семье, обмен жёнами и мужьями — это совсем не смешно и не интересно. На контрасте это воспринималось как нечто отталкивающее, унизительное для людей — и тех, кто в этом участвует, и тех, кто это смотрит. Мне казалось, что такое телевидение не может развлекать, а может только оскорблять. Если смотришь всё это — то, наверное, надо задуматься, что же происходит вокруг нас. Правильно ли мы живём? Правда, ещё раз повторюсь, наверное, я всё это воспринимал на контрасте.
Отношения с семьёй у людей, сидящих в тюрьме, да ещё по надуманным или очень тяжким обвинениям — это отдельная тема. Очень больная, щемящая. Со мной в Лукьяновке сидели бойцы киевского полка «Беркут», среди которых был старший офицер этого подразделения. Я называл его «Викторыч» — командир, состоявшийся человек, на воле у него остались жена и две дочери. Несколько раз я был свидетелем, как он делал вместе с младшей уроки по телефону. Дочери не знали, где их отец. Так было у многих — детей старались беречь от тяжёлых вестей. Не рассказывали, что отец в тюрьме и объявлен государственным преступником. Вот и дочкам Викторыча сказали, что папа в командировке. А к тому времени, когда я с ним встретился, он сидел уже четыре года. Но детям объясняли — папа в долгой-долгой командировке… Он говорил, что ему нелегко говорить с дочкой по телефону. Закончив с уроками, она часто плакала и настойчиво спрашивала: «Папа, когда ты вернёшься? Чем ты там занимаешься? Почему мне ничего про тебя не говорят?»
Тяжело, но уроки делал, очень часто делал. Потому что понимал, ребёнку нужно общение с отцом. А ведь ему «светило» пожизненное заключение — бойцов «Беркута» обвиняли в убийстве 40 с лишним человек на Майдане.
В Херсоне одним из моих соседей был Саша — сел за мошенничество, сам о себе говорил, что «конкретно сидел на наркоте». Поздравляя дочерей по телефону перед Новым Годом — у него их две — рассказывал, что домой пока попасть не может, потому что помогает Деду Морозу паковать подарки. Говорят, людям с наркозависимостью нет никакого дела до семьи — а Саша ежевечерне разговаривал с девочками, расспрашивал о делах в детском саду, друзьях, давал советы и наставления. Правда, его разговоры с женой, как правило, заканчивались в итальянском стиле — скандалом, переходящим в ругань. Но равнодушия к семье в нём не наблюдалось.
Был среди моих соседей Максим — он по телефону старался воспитывать племянника. Кажется, у него не слишком получалось, но интересно было наблюдать. Максим спрашивал: «Что задали, что сейчас читаешь? «Ромео и Джульетта»? Да, помню, «молилась ли ты на ночь, Дездемона?» А сколько страниц прочитал? Почему так мало?»
Семейная история у каждого своя. В Херсонской тюрьме бывший офицер советской армии Игорь каждый вечер не меньше получаса разговаривал со своей женой Ириной. Сам он об этом мне сказал всего один раз. Сказал, что у жены проблемы со здоровьем, она психологически нестабильный человек. У неё уже было несколько нервных срывов, более того, попытка суицида. Игорь старался поддерживать её, настраивать на позитив. Но разговоры часто заканчивались на повышенных тонах. Видимо, жена теряла терпение — кричала, упрекала мужа, что он ничего не делает, чтобы поддержать ее, выйти наконец из тюрьмы. Он страшно по этому поводу переживал, все эти несправедливые упреки, физически страдал и от них, и от невозможности помочь любимой. И вновь следующим вечером вёл с ней долгие беседы. Понимал, что он, даже закрытый в тюрьме, — единственная опора для близкого человека. Каждый раз признавался ей в любви, говорил: «Ты у меня одна, только ты меня в жизни держишь».