ме такие иллюзии быстро развеиваются. И тем не менее легенды о благородных одесских бандитах живут и сейчас. Например, в Херсоне я смотрел по одному из каналов украинского телевидения достаточно свежий, 2011 года сериал «Жизнь и приключения Мишки Япончика». Это было всего за месяц до того, как я попал в Одесскую тюрьму. Сериал, кстати, неплохо снят.
Рассказы Бабеля, телесериалы «Мишка Япончик» и «Григорий Котовский», открывающие двери в мир одесского криминала, — всё это было у меня в голове, когда я прибыл — не по своей воле, а по этапу — в знаменитый город. В итоге Одесская тюрьма стала для меня местом почти этнографического интереса, как если бы я был путешественником, изучающим памятные исторические места.
Едва войдя во двор СИЗО, я ощутил, что образ Одессы-мамы, старинной столицы воров и налётчиков, сохраняется одесситами буквально во всём. Прохожу мимо административного корпуса и вижу две таблички по обеим сторонам от входа.
Слева — обычная, стандартная, золотыми буквами на чёрном фоне, краской по стеклу, написано «Исправительное учреждение Следственный изолятор № 21 города Одессы». Такие же таблички на всех украинских тюрьмах и колониях, да и на российских тоже, их делают чуть ли не по одному образцу в казённом стиле.
А справа от двери — другая табличка, по специальному заказу, по внешнему виду отлитая из металла, с выпуклыми буквами «Одесский тюремный замок. Основан в 1894 году». Характерно, что на казённой табличке надпись на государственном, украинском языке, а на «исторической» — на русском. Внизу ожидаемо должна была бы быть приписка, что это уникальное здание охраняется государством как памятник истории, но, по-моему, её не было.
Одесситы очень гордятся своим тюремным замком, говорят, что здесь бродят призраки Троцкого, Котовского и Мишки Япончика. Кстати, есть версия, что именно в Одесском тюремном замке революционер Лейба Бронштейн стал Троцким, взяв в качестве партийного псевдонима фамилию одного из местных надзирателей. Ещё здесь сидели знаменитые разбойники, контрабандисты, анархисты, участники восстания на броненосце «Потёмкин» и прочие.
Я попал в корпус, где эти выдающиеся личности, вероятно, могли содержаться. Весь антураж старинного здания с чугунной лестницей 1905 года напоминал об этом.
Специфически выглядит и прогулочный комплекс Одесской тюрьмы. Большой квадрат, разбитый на маленькие дворики площадью примерно три на пять метров. Двери деревянные, окованные железом. Причём дерево такое трухлявое, будто двери не меняли с довоенных, а то и дореволюционных времён. Стены сложены из песчаника — типичного для юга Украины строительного материала и побелены. После Херсонской тюрьмы, где единственное масштабное строение было из старинного красного кирпича, это выглядело непривычно.
Интересная деталь. В Херсоне дворики для прогулок были сплошь расписаны большими настенными картинами. Это объяснимо. В тюрьме нет запахов и нет цвета, потому что запахи все отвратительные, а цвет один — грязный. Роспись стен двориков для прогулок — попытка создать особый сказочный мир, уйти от окружающей грязи и тоски. Один дворик был расписан под пиратскую бухту. В другом на стене была картина «Тайная вечеря», подражание да Винчи. На стене третьего был изображён витязь в тигровой шкуре. Что сюжеты, что стиль исполнения — так себе, но все же не голые серые стены.
В Одессе ничего подобного не было. Стены покрыты белой извёсткой без каких-либо следов художественного творчества заключённых. Видимо, это одна из местных тюремных, почти исторических традиций.
Даже камеры Одесского СИЗО были наполнены духом старины, вызывали ассоциации с дореволюционным временем — правда, на уровне быта это выглядело просто дико. Если сравнивать с херсонской камерой «бээс», то условия, в которые я теперь попал, были просто ужасными. Всё старое, будто за прошедшие 125 лет с конца ХIХ века ничего не изменилось. Слив и некое подобие унитаза (в просторечии «очко») в туалете камеры было не фаянсовым или чугунным, как в Херсонской тюрьме, а железным, да ещё и жутко проржавевшим. А отдельного сливного бачка вовсе не было, нужно было открывать кран в умывальнике рядом, через который по отводной трубе вода текла в туалет. Всё это скучено на крошечном пятачке, умывальник рядом с «очком». У меня было полное ощущение, что машина времени перенесла меня на 100 лет назад и в камере за стеной сидят Григорий Котовский и Мишка Япончик. Внутренние коммуникации — водопровод, канализация и прочее — с тех пор, похоже, не менялись. Такой древности в бытовом устройстве я никогда в жизни не видел.
Второе, что произвело на меня сильное впечатление на новом месте заключения, — акустика. В тюрьме нет запаха и цвета, зато там есть звуки. В Одесском тюремном замке этих звуков было очень много, и они были особенными. После вечерней проверки, где-то после восьми вечера, открывались «кормушки» в камерах и заключённые начинали переговариваться между собой. Я уже говорил, что в корпусе содержались несовершеннолетние, женщины и иностранцы. В тюремном коридоре — «на продоле» — звучали одновременно мужские, женские и детские, точнее, подростковые голоса. К тому же в русский говор вплеталась иностранная речь. Невозможно было представить себе такое ни в Херсонской тюрьме, ни в Киевской, куда я попал позже. Там либо чётко соблюдается правило раздельного содержания мужчин, женщин и подростков, либо «кормушки» держатся на замке. А в Одессе-маме такие вольности допускались, и по вечерам в тюремных стенах звучал своего рода целый хор голосов, слушать который было интересно. Казалось, что находишься не в тюремном замке, а на Привозе или старой Молдаванке, где было принято вести беседу из окон со всей улицей. По вечерам, лежа на верхней полке, где двигаться надо было осторожно, чтобы не удариться головой о низкий потолок, я слушал голоса множества людей с неповторимым одесским выговором и вспоминал рассказы Бабеля и песни Утёсова.
Я недолго пробыл в Одесской тюрьме, но ярких впечатлений набрался достаточно. Погрузился в несравнимый ни с чем колорит, почувствовал себя чуть ли не исследователем-этнографом.
Позже я делился этими впечатлениями со своим приятелем Петей Милосердовым, который сидел в Москве в «Матросской тишине» и Бутырке. Мы с ним переписывались через адвоката — кстати, в тюрьмах при отсутствии телефонной связи я восстановил навыки забытого в нынешней жизни эпистолярного жанра — и сравнивали, как устроена жизнь заключённых в знаменитых московских и украинских пенитенциарных учреждениях. Он мне рассказывал о футболистах Кокорине и Мамаеве, сидевших в Бутырке одновременно с ним. А я описывал появление на Украине новой категории заключённых — политических. Очень было любопытно. Переписка, конечно же, не сохранилась, все письма я уничтожал. Но всё же иногда веселил своих соседей по камере рассказами о том, как содержат «сидельцев» в Бутырской тюрьме.
Как я уже сказал, Одесская тюрьма из всех трёх СИЗО, где мне довелось побывать за 15 месяцев заключения, самая худшая по бытовым условиям. Любопытно, что осенью 2018 года, когда я уже провёл в неволе несколько месяцев, заместитель министра юстиции Украины Денис Чернышов в своём интервью русскоязычному интернет-изданию «Апостроф» назвал самые худшие, по его мнению, тюрьмы Украины. Ими оказались… те самые три следственных изолятора, в которых мне довелось побывать: Херсонский, Одесский и Киевский (Лукьяновка). Вот так мне повезло.
Высказывания замминистра были связаны с событиями в украинских тюрьмах, где к тому времени происходил скандал за скандалом. Было всё — и пищевые отравления, и убийство женщины-сотрудницы осуждённым и бунты «сидельцев». Апофеозом беспорядков стали события в Лукьяновском СИЗО Киева, где бывшие бойцы добровольческого батальона МВД Украины «Торнадо», которые воевали на Донбассе и подозревались в убийствах и истязаниях мирных жителей, устроили вооружённое восстание. Они не подчинились охранникам, которые собирались этапировать ветеранов АТО, и забаррикадировались в камерах, взяв в руки ножи и молотки.
В сообщении Генеральной прокуратуры Украины по этому поводу говорилось: «Заключенные облили сотрудников правоохранительных органов бензином и пытались поджечь, а также бросали самодельные взрывные устройства, начиненные металлическими предметами, в результате чего последним причинены телесные повреждения».
Это событие заставило высокопоставленного чиновника рассказать СМИ о ситуации в уголовно-исполнительной системе Украины.
По поводу Херсонского СИЗО, где я находился в тот момент, было сказано, что оно «разваливается на глазах», поскольку находится в здании, построенном 300 лет назад. По словам правозащитника Эдуарда Багирова, в стенах тюрьмы трещины шириной до 25 сантиметров. Их пытаются заделать, но это не помогает, и здание СИЗО продолжает рушится.
Отмечалось и то, что финансирование тюрьмы в Херсоне не выдерживает никакой критики. На Украине и так выделялась смешная сумма на питание заключённых — 10 гривен в день, то есть порядка 24 российских рублей, или около 0,4 доллара США. Поэтому качество еды в Херсонском СИЗО было, мягко говоря, весьма посредственное и заключённые старались харчеваться за счёт передач с воли.
Одесский СИЗО, куда я попал впоследствии, заработал недобрую славу после того, как в августе 2017 года там была зверски убита сотрудница, молодая женщина, инспектор отдела охраны. Убийцей оказался зэк-рецидивист. Преступление было совершено в свинарнике, расположенном на территории пенитенциарного учреждения, где выращивали поросят для начальства. Осуждённый, ухаживавший за свиньями, заманил туда сотрудницу и задушил. Затем разрубил труп топором, спрятал куски в пакеты и выбросил в мусорный бак.
После этого эксперты и специалисты стали заявлять о полной деградации уголовно-исполнительной системы Украины. И самым неблагополучным учреждением в плане оперативной обстановки называли именно Одесский СИЗО — легендарный тюремный замок. Бывший начальник государственной пенитенциарной службы Украины Сергей Старенький так высказался по данной ситуации: «Наихудший в этом плане следственный изолятор Одессы. Там ситуация практически неуправляемая, и администрация давно опустила руки в плане наведения порядка и просто плывет по течению».