Понятно, что все были очень разные, по политической статье в камере я был один. Все остальные по уголовным: обвинения в убийстве, грабеже, разбое, драках. Я почувствовал, что попал в тюрьму с тянущимся за мной большим шлейфом публичности — меня показывали по телевизору. Украинские СМИ рассказывали, что арестован русский пропагандист. Соответственно, я ожидал и со стороны сокамерников отношения как к сепаратисту, «врагу народа» и так далее.
Но ничего подобного — в камере в первую очередь важно, какой ты человек. Как можешь ладить с людьми 24 часа в сутки, ведь тюрьма никогда не спит. Надо быть комфортным в общении для тех, с кем свела судьба. Сравнить это можно с пребыванием на подводной лодке или восхождением на горную вершину. Последнее мне было легче представить, поскольку мой отец — мастер спорта по альпинизму, и последние 10 лет каждое лето мы с ним совершали походы в горы, поднимались на Эльбрус (я на нём был три раза), на Казбек.
Я сравнивал своё нахождение в тюрьме с подъёмом на горную вершину, когда проходишь разные стадии: движение вверх, пребывание на вершине и спуск. В альпинизме есть известное правило: 70 % травм, смертей и прочих неприятных происшествий происходит не на подъёме, а на спуске. Когда поднялся на вершину, кажется, всего достиг, можно расслабиться. Но как раз в этот момент тебя и подстерегает больше всего опасностей.
Вот и в тюрьме я понимал, что не могу определить заранее, когда завершится «подъём» и начнётся «спуск», особенно с учётом того, что вопросы права в моём деле особой роли не имели и справедливого юридического решения ждать не приходилось. Меня арестовали не для того, чтобы судить, а для чего-то другого. Это я отчётливо понял в первые три недели в тюрьме.
Вот я и стал, лёжа по вечерам в койке, представлять, как я двигаюсь по склону Эльбруса, самой знакомой для меня горы. Наверное, со стороны это выглядит наивно или даже глупо, но если в тюрьме не сконцентрироваться на себе, то ни на что другое опереться будет нельзя. Если не абстрагироваться от ситуации, всё время думать: «Я в тюрьме, какой и когда меня ожидает приговор?» — можно просто сойти с ума.
Я стал искать внутреннюю опору, формулировать для себя, для чего нахожусь здесь, что делаю, что мне надо делать, чтобы не впасть в депрессию. Для себя сформулировал это так: я должен выйти из тюрьмы хоть в чем-то лучше, чем был.
В камере три основных занятия: спать, есть и смотреть телевизор. Час в день ты можешь выйти на прогулку — и все. Остальное время надо занимать самому. Выбор невелик, но он есть.
Я решил, что не буду смотреть телевизор. Хотя это было почти невозможно — в Херсоне он работал практически 24 часа в сутки. До того как попасть в тюрьму, я практически не смотрел телевизор, был весь в интернете по специфике своей работы. Исключение делал только для футбола и информации, политических ток-шоу. Из профессионального интереса просматривал украинские информационные каналы, но никогда не смотрел то, что предпочитают обычные украинцы — различные семейные программы, музыкальные передачи. В тюрьме для меня стало настоящей пыткой то, что я увидел по украинскому телевидению. Тем более что телевизор превращался в предмет соперничества среди сокамерников. Их интересы были мне не всегда понятны — как можно восхищаться реалити-шоу «Меняю жену», «Женитьба вслепую», «Хата на тата» и тому подобными. Герои этих шоу занимаются какими-то совершенно идиотскими вещами: меняются женами, ролями в семье, меняют порядок вещей в браке — знакомятся не до ЗАГСа, а после. И ещё обязательный просмотр программы криминальных новостей «Чрезвычайные происшествия» — бесконечные рассказы о том, кто кого убил или ограбил. Мне казалось, что это нонсенс — интересоваться криминалом, сидя в тюрьме. Но деваться было некуда.
Кстати, и свет в камере на ночь не выключался, только вместо центрального включалось дежурное освещение. Несколько раз было и такое, что контролёр, дежуривший в коридоре («продоле» по-тюремному), так называемый «продольный», просто забывал выключить верхний свет — спать приходилось при свете.
Кстати, насчёт тюремного жаргона. Коридор — «продол», камера — «хата», койка — «шконка» и так далее. Я старался не засорять свой язык ни жаргонизмами, ни ненормативной лексикой. Когда находишься в мужском коллективе, среди людей с разным жизненным опытом за спиной, разными имущественными и интеллектуальными цензами, мат становится языком повседневного общения. Я же помнил слова одного из своих преподавателей на филологическом факультете Днепропетровского университета: «Ни один филолог не может отрицать очарования русского мата. Но такими ценностями не разбрасываются, поэтому употреблять его следует уместно и бережно». Это тоже входило в мою программу «Как выйти из тюрьмы лучшим, чем вошел».
В тюрьме больше всего раздражают две вещи. Первая: отсутствие любой привычной бытовой мелочи превращается в проблему. В тюрьме меняется весь быт, вся привычная жизненная структура ломается — даже чайная ложка становится проблемой. Вернее, ее отсутствие — тебе дают еду, возможно, дадут и обычную ложку, но чайной ложки точно не дадут. Да и с обычной тоже в первое время проблема. Да, в тюрьме точно не положена вилка — это запрещенный предмет, поскольку им можно нанести увечье сокамернику. И быт становится проблемой, пока ты не найдешь себе чайную ложку, кружку, чашку, не разберешься со своим постельным бельем. По крайней мере, в тех тюрьмах, в которых я был, постельное белье не выдавали, а если и выдавали, то это была благородная воля моих соседей: «Понимаем, у тебя ничего нет, ты только заехал — на, пока тебе с воли не передадут. Вот одеяло, вот белье, возьми тапочки». Так же дали на первое время ложку, миску, кружку, а дальше уже сам начинаешь обрастать каким-то бытом. Вещи передают с воли родные, что-то через адвокатов.
Новый человек в камере обычно спит на верхнем ярусе двухъярусных нар — это называют «пальмой». Не самое лучшее место — свет постоянно бьёт в глаза. В лучшем случае можно закрыть глаза полотенцем. В первые тюремные ночи дежурный свет в сочетании с постоянно работающим телевизором — в нашей камере по ночам почти никогда не выключался музыкальный канал — плюс навязчивые мысли о том, что сказать адвокату, что передать на волю, что вообще будет завтра — все это создаёт жуткий дискомфорт. И это я еще мягко формулирую — некоторые называли это просто пыткой, психологическим давлением.
На первом ярусе проще — там из простыней делаются «шторы», как раньше делали в поездах. Это и называется «купе» — твоё личное пространство. Там не видно, чем ты занимаешься, можешь спать, читать или молиться. В тюрьме это дорогого стоит.
Второй раздражающий фактор для новичков — невозможность остаться одному. Если, конечно, не сидишь в одиночке — но там за тобой регулярно наблюдают через камеру или в глазок в двери. Поначалу мне это больше всего мешало, постоянное ощущение на себе чьих-то взглядов. Невозможно расслабиться, забыться.
В тюрьме все привилегии — бытовые: отсутствие соседа сверху, прикроватная тумбочка. Эти привилегии приходят со временем. Вопросы, где кому лежать и кому чем пользоваться, у нас решал старший по камере. У блатных — «смотрящий».
Выполняя свою «программу движения вверх», я решил больше читать, заменяя этим телевизор. В херсонском следственном изоляторе не было библиотеки, ее закрыли и раздали книги по камерам. И у меня в камере были четыре полки с книжками. Книжки, конечно, были подобраны, на первый взгляд, странным образом: юридическая литература (кодексы, их толкования, то, что помогает писать ходатайства, апелляции и прочее), книги на религиозную и эзотерическую тему, классика. С кодексами понятно — каждый в тюрьме поневоле становится юристом. Про религию и эзотерику я нашел для себя такое объяснение — любой человек, попадающий в тюрьму, где-то глубоко внутри ощущает это как поворот судьбы, как мистическое событие за гранью рациональности. Если ты не виноват, то непонятно, почему в тюрьме, а если виноват, все равно странно — есть же и другие виноватые, которые не попали в тюрьму, а ты уже здесь. Поэтому и хочется прочитать больше про другие силы, судьбу… А на кого еще надеяться — на прокурора или судью?! Ну и, конечно, в тюрьме много мыслей о Боге.
Была и художественная литература — рядом с какими-то бульварными детективами стояли «Крестный отец» Марио Пьюзо, Пушкин, «Война и мир» Толстого, «Преступление и наказание» Достоевского. Позже мне в камеру передали Джека Лондона, О'Генри, книги Стругацких.
Федор Михайлович почему-то не пошел — «Преступление и наказание» «ушло» к соседям, у которых вообще ничего не было. Я начинал перечитывать «Братьев Карамазовых» — не смог, слишком мрачно оказалось для тюрьмы. Зато «Война и мир» перечитал запоем и за три недели. Я читал роман Толстого в самое трудное для себя время — первые два месяца тюрьмы, когда было совершенно непонятно, куда всё повернётся, сколько меня будут держать здесь. И в ситуации неопределённости мне очень помогла большая сага о семьях, людях, попадающих в непростые жизненные ситуации. И самое главное — как они меняются, что происходит с их характерами. Ведь чем велик Толстой и чем вообще настоящая литература отличается от графоманства? Для меня тем, что видит человека в развитии, показывает, как жизненные обстоятельства могут менять его характер. Человек же не стабильная субстанция — родился героем и таким живёшь. Или наоборот — трус по рождению и навсегда. Мы формируемся в детстве, затем как-то меняем свои представления о жизни, меняемся сами. Герои того же Толстого тоже меняются, но при этом остаются в чем-то неизменными — и мне было страшно интересно следить за этими людьми. Я только теперь по-настоящему понял смысл знаменитого толстовского изречения: «люди как реки». Русло может меняться, но вода течет — где-то мутная и грязная, где-то чистая и прозрачная…
Ну и понятно, чтение, которое просто занимало время и отвлекало от всего происходящего вокруг, своеобразное погружение в детство и юность: «Северные рассказы» Д. Лондона, «Одиссея капитана Блада» Р. Сабатини, «Трудно быть богом» Стругацких. Я перечитывал и вспоминал запахи, звуки, когда читал эти книжки на балконе своего дома в Днепропетровске. Такой якорь, привязывающий к родному дому.