Ситуация с обменом была чрезвычайно странной с точки зрения закона. Речь шла о Сенцове, который продолжал считать себя украинским гражданином. Что получается? В российской тюрьме находится украинец (таким считал себя сам Сенцов, и таким его считали в Киеве) с приговором за подготовку террористического акта. Другой украинец — Вышинский — находится в украинской тюрьме даже без какого-либо обвинения, только с подозрением. Как можно их обменивать друг на друга? Украинца на украинца? Человека, чья вина доказана и есть приговор (Сенцов), на невиновного, только с подозрениями (Вышинский). С юридической точки зрения это нонсенс.
Об этом мне говорили и адвокаты во время свиданий — например, западники из украинской миссии ОБСЕ не понимают, как можно менять украинца на украинца. Да ещё и один из них без приговора суда — а вдруг он невиновен?
Порошенко заварил кашу с великим множеством правовых нестыковок. Я вообще не понимал, как это может быть сделано. Зато я хорошо понимал — на меня будут давить. Я-то к тому времени уже был к этому готов. Да и что мне могли сделать? Ухудшить условия пребывания в тюрьме? Вряд ли. Те, кто заварил эту кашу, явно боялись большого общественного резонанса. Применить меры физического воздействия? Тем более нет. Я сижу по нашумевшему делу, регулярно встречаюсь с адвокатами, могу в любой момент оказаться в суде. Любой синяк, след насилия бросится в глаза, и это сыграет против тех, кто на меня давит.
Остаётся одно — давить будут на моих родственников и коллег. После тех 10 обысков, что провели у родителей и моих сотрудников, я понимал: надо оградить близких мне людей от давления, сделать так, чтобы они почувствовали себя увереннее.
Поэтому на одном из заседаний суда по апелляции я сделал заявление. Сказал, что готов отказаться от украинского гражданства, но при этом прошу следствие оставить в покое моих коллег по редакции, которых начали таскать на допросы — пока в качестве свидетелей. У меня были опасения, что кого-то из них, из большого коллектива в 40 с лишним человек, могут сделать моим соучастником и в итоге человек тоже может оказаться в тюрьме. При очень расплывчатых подозрениях, что были мне предъявлены — обвинений и вовсе не было, — всё было возможно.
Сделав это заявление, я обратился к президенту России Владимиру Путину с просьбой защитить меня как профессионального журналиста. Было очевидно, что в политической плоскости мне больше опереться не на кого. На Украине — жёсткая кампания против меня. Украинское журналистское сообщество демонстрировало, мягко говоря, отстранение от ситуации. Не все, конечно. Были люди, которые меня поддержали. Например, мой коллега Вася Муравицкий, который просидел 11 месяцев в тюрьме по такому же обвинению в Житомире. Начиная с августа 2017 года мы за него боролись. Его взяли в роддоме, на третий день после рождения ребенка, его жена осталась с младенцем на руках, а муж сел в тюрьму. Когда Вася все же вышел под домашний арест, первым прислал мне посылку и письмо, в котором давал дельные советы, как себя вести в камере. Это было очень трогательно. В посылке были самые элементарные и необходимые вещи: пачка чая, сахар, лапша быстрого приготовления, две книжки. Он живёт в не самом богатом украинском городе Житомире. Сам не очень богатый человек, зарабатывал в то время преподавательской деятельностью и подрабатывал тем, что писал статьи. Он и его жена первыми меня поддержали.
Большую поддержку я чувствовал со стороны моего коллеги Игоря Гужвы и возглавляемого им сайта «Страна. юа» — ребята размещали мои тексты из тюрьмы, постоянно давали новости обо мне. Наверняка были еще какие-то попытки меня поддержать, но такие отдельные жесты со стороны моих украинских коллег никак не были показателем того, что происходило в информационном пространстве Украины. Там меня упорно величали не журналистом, а «российским пропагандистом». Из меня хотели сделать агента России, пойманного с поличным, как говорится, «на горячем»: «Этот «вражеский пособник» заслуженно сидит в тюрьме, и единственная польза от него для Украины может быть в обмене на нашего патриота, томящегося в российских застенках!»
Кампания была хорошо выстроена, в украинских новостях организовали массовую истерию, связанную с голодающим Сенцовым. Каждый день передавали, что он голодает 50-й день, 55-й… Митинги в его поддержку и тому подобное. Вывод из чётко отработанной кампании следовал только один — надо Сенцова срочно менять! На кого? Да всё равно — хоть на этого Вышинского.
Чем дальше, тем больше я убеждался — не в праве дело. Когда начал погружаться в материалы дела, увидел, насколько там всё сшито белыми нитками. Но это было потом. А тогда, весной-летом 2018-го, весь антураж был просчитан буквально по шагам. Смотрите сами, вот хронология событий:
14 мая, накануне открытия Крымского моста — Сенцов начинает свою голодовку;
15 мая, утро — меня арестовывают. Дальше начинается то, о чём я уже говорил. Херсон, суд, арест, апелляция;
конец мая — начало июня — хорошо подготовленная волна акций «Поменяем Сенцова!» Ежедневные сообщения о том, что он голодает из последних сил. К нему присоединяется еще кто-то из украинцев, сидящих в российских тюрьмах, потом они прекращают голодать;
9 июня — телефонный разговор между президентами Украины и России. Из сухих официальных сообщений понятно, о чем речь: «Была достигнута договоренность, что в ближайшее время заключенных посетят уполномоченные по правам человека обеих стран», — говорится в сообщении пресс-службы Порошенко. В Кремле уточнили, что достигнутая договоренность о визитах омбудсменов касается как украинцев, находящихся в заключении в России, так и российских граждан, находящихся в заключении на Украине. «Особое внимание уделено вопросам гуманитарного характера, включая обмен удерживаемых лиц. Владимир Путин подчеркнул необходимость незамедлительного освобождения российских журналистов, арестованных на Украине», — говорится в сообщении Кремля. Это по РБК.
Дальше начинаются переговоры об обмене и составление списков. Денисова едет в Москву, а затем в Лабытнанги, Ямало-Ненецкий автономный округ, где сидит под воротами колонии, в которой отбывает наказание Сенцов, — чистой воды пиар, который ничего не дает переговорному процессу.
В июне 2018-го в разговоре с омбудсменом Верховной Рады Денисовой я отказался подписать заявление об обмене. Вернулся в камеру. Насколько я понял, Людмила Денисова уехала расстроенная или, по крайней мере, разочарованная. Её настойчивые попытки убедить меня, что «так будет лучше всем», ни к чему не привели. После этого она разговаривала ещё с моим адвокатом, с тем же результатом.
На следующий день меня вызвал капитан из тюремной администрации и как-то загадочно спросил: «Тут вчера женщина приезжала, велела узнать — вы вообще готовы к переговорам?» Это выглядело странно — он разговаривал со мной намёками, будто мы были на чужой территории. Хотя он-то был точно на своей — он охраняет, а я сижу.
Я был несколько удивлён, тем более что вызвали меня под вечер, полусонного. Ответил, подумав: «Что ж, пусть формулируют — посмотрим, что к чему».
Чуть позже через адвоката мне передали следующее предложение. Ему сказали так: «На оправдательный приговор ваш клиент может не рассчитывать. В самом лучшем случае — 12 лет лишения свободы по обвинительному приговору. А там возможен досрочный выход на волю по помилованию президента Украины. Но это только для обмена».
В такой данности я оказался в мае 2018 года. Ещё моему адвокату сказали: «Но при всём этом мы можем договориться. Один из вариантов договорённости: Ваш клиент может дать пресс-конференцию и во всём покаяться. Понятно, что после этого дорога в Россию будет для него закрыта. Зато мы можем вернуть всё его арестованное ныне имущество и организовать его выезд за рубеж, в одну из европейских стран».
После этих «предложений» стало понятно, что договариваться не с кем и не о чем…
Здесь нужно сделать уточнение по поводу статьи 111 «Госизмена» в украинском Уголовном кодексе. Эта статья существовала давно, но в 2014 году санкции по ней были ужесточены. В неё были введены два положения. Она превратилась в «безальтернативную» — это значит, что если вам предъявили обвинение по этой статье (а также по 109-й или 110-й, которые также входят в раздел УК Украины «Преступления против национальной безопасности»), то вы автоматически оказываетесь в тюрьме. Никаких залогов, выходов на поруки, личных обязательств — только в тюрьму.
И второе — эта статья стала конфискационной. При вашем аресте на имущество также автоматически накладывается арест, а после вынесения обвинительного приговора ваше имущество конфискуется.
Для чего это была сделано? Таким образом появилась прекрасная возможность разбираться с политическими противниками тех людей, что пришли после Майдана в Верховную Раду. Тот, кому предъявляют эту статью, лишается какой-либо возможности манёвра — не имеет возможности ни уехать, ни договариваться на свободе с кем-то во время суда. Сразу арест — человек сидит в тюрьме, у него уже не самое радужное настроение. Более того, на имущество наложен арест. Посадили в тюрьму, лишили свободы, всё арестовали — и дальше с человеком начинают разговаривать: «У вас нет никакого выхода, давайте договариваться». Это, с моей точки зрения, сильнейшее средство в борьбе майдановцев с политическими противниками, например, из «Партии регионов», которые при Януковиче были во власти. Там люди достаточно богатые, никогда не сидевшие — поставив их в такие условия, с ними можно договориться о чём угодно.
Я, не будучи ни «регионалом», ни супербогатым человеком, тем не менее оказался по этой статье в тюрьме. И со мной начались такие переговоры-уговоры на заведомо не лучших условиях — от 12 лет заключения.
Итак, мне сделали прямое предложение, суть которого в следующем: не хотите непонятного обмена, а хотите юридическую схему — хорошо, вот она, пожалуйста. Вы признаёте свою вину, вас быстро осуждают, тут же вас помилует президент Украины, затем все-таки обмен и всё — все довольны, все смеются.