И вот однажды как-то вечером сидели Семка с Федькой, с соседским парнишкой, у нас в огороде, горох лущили. А горох сладкий-пресладкий, сахарным прозывается. Едали? Стручки крупные такие, широкие, с бугорками по краю, шелковистым блеском отливают. Солнышко уже на ночевку за лес пошло, и деревня мало-помалу начала сумерками одеваться. Животы у ребятишек, как рыбные пузыри, надулись. И то сказать, сколько добра-то за день пережуешь! Тут тебе и репа, и морковь, и бобы, и огурцы… Одним словом, весь огород понемногу. Ну, чего же? Пора по домам расходиться. А так бы с места и не тронулся. Вечер, ой, как хорош! Не жарко, и пауты не кусают. Над деревней гомон стоит. Он еще не скоро затихнет. Только уж когда вовсе стемнеет и на небе покажется голубоватый серп луны, люди понемногу начнут угомоняться. И то не совсем: нет-нет да и принесет баловень-ветришко откуда-нибудь слова веселенькой частушки либо гармонный перебор.
И вот сидели они с Федькой так-то, а ведь что ни говори, всю ночь сидеть не станешь. Федька поднялся с гороховой грядки, задрал рубаху, похлопал себя ладошкой по голому животу, засмеялся:
— Вот это да-а-а! «Нам не надо барабан, мы на пузе поиграм, пузо лопнет — наплевать: под рубахой не видать».
Он влез на изгородь, мяукнул по-кошачьи и спрыгнул к себе во двор. Семка тоже отправился домой. А только там все одно не сидится. Ну что хорошего дома? Другое дело, на колхозную ферму сходить да послушать, как упругие струйки пахучего молока звонко цивкают о подойник. Он немного покрутился во дворе, заглянул в избу — там свежим борщом пахло. А у нас бабы так наловчились варить его — ложку до дыр пролижешь. Уж на что, бывает, сыт по горло, а как поведешь носом — успевай слюнки глотать…
Ну вот, значит, потолкался Семка из угла в угол и уже хотел было куда-нибудь улизнуть, чтобы какую работу делать не заставили. У него мать на этот счет проворна. Тут и так парнишка за день вон как умается. Он в то лето подпаском был. А что? Думаете, просто? Пойди-ка, отведай. Здесь тебе не по-книжному: выгнал стадо на лужок да играй себе в рожок. Этак-то ладно. Считай, все лентяи пастухами бы заделались. Оно, конечно, которые коровы ничего, смирные, а иная, проклятущая, только и глядит, как бы из стада удрать. Ну, тут уж, как говорится, подавай бог ноги. А днем еще пауты донимают, так и вовсе: позадирают коровы хвосты трубой, глазища выпучат и, ровно ошалелые, пошли «в козла играть», взбрыкивать, значит. Бегаешь, бегаешь, щелкаешь бичом, насилу поусмиришь. А то, бывает, вовсе домой пригонишь: невмоготу. Вообще, оно вроде бы невелико дело, шут с ними и с коровами, да ведь пырнет какая-нибудь свою товарку рогом в брюхо — греха не оберешься. Известно, бабы: на какую нападешь, а то нашуметь нашумит да еще и за уши по-свойски оттягает… Почему-де колхозную животину не уберег.
Только это Семка спустился с крылечка, глядь — рыжая голова в калитке показалась. Манит: иди сюда, мол. А Семке того и надо. Вышел за ворота — Петюшка говорит:
— Семка, хочешь на морские волны поглядеть, а?
— Ой! Где ты их возьмешь? В корыте сделаешь?
— Не-е-е, правда. Пошли на озеро. Там сейчас такая буря начнется… Ну, почти как в море…
— Эх, Петушок, а и хвастун же ты!
Петюшке такое слово обидным показалось.
— Это кто, я хвастун?! А ну-ка сказывай, когда я тебе нахвастал?
— Ну ладно, ладно… Не пузырись. А только про морские волны на нашем озере ты соврал малость.
— Не веришь? — Петюшка взъерошился и впрямь стал похож на молоденького петушка. — А вот идем, идем! — потащил он Семку за руку. — А еще… — Петьша потянулся к Семашкиному уху, ровно звал его в чужой огород огурцы воровать. — А еще… еще, если хочешь знать, я тебе свой корабль покажу.
Тут уж Семка не знал, что своему дружку и ответить. Вообще, до той поры он был не очень большой любитель на волны глазеть. Чего в них интересного? Ну, дурят, ровно друг перед дружкой выхваляются, которая из них выше вздуться сумеет, — и все. А вот корабль — это что-то новое. Опять, верно, какая-нибудь Петушкова выдумка. Он у нас на эти штуки мастак был. Хлебом не корми, а дай что-нибудь почудней придумать.
— Ладно, — согласился Семка. — Пошли. Обманешь — за вихры оттаскаю. Только давай, чтобы вдвоем не тоскливо было, Федьку с собой позовем.
— Не-е, ну его… Он баловаться станет, а надо чтобы тихо… Тогда только увидишь.
Семка, конечно, ничего не понял: «волны», «корабль», «чтобы тихо»… Ну, все же пошли. Скоро были на берегу. Озеро сердито покачивалось, хотя еще не бушевало. Небо было ясное и чуть розоватое, ровно кто брусничной водой его опрыснул. Они шли лесом по кромке песчаного плеса. С озера обносило холодной моросью, ровно там на середине-то ветры гуляли. Петюшку не узнать стало. Всегда тихонький, он сделался каким-то совсем другим: веселым да шустрым. Ну, прямо, как кто его подменил. Одно слово — хозяин. Шел он быстро. Семка еле поспевал за ним. Порой Петушок останавливался, толкал дружка кулаком в бок и показывал пальцем на середину озера:
— Гляди! Видишь? Ух и страсть будет… Я т-тебе дам!
Семка смотрел в ту сторону, куда Петушок тыкал пальцем и никакой страсти не видел.
Пришли они к той самой косе, что сверху видится выщерблинкой на зеркале великанши. Однако никакого корабля нигде не было видно. Только небольшой шалашик на середине косы одним своим боком доверчиво притулился к старой засохшей березе, да утленькая лодчонка бойко бултыхалась на воде у края осоковой заводки.
Семка засмеялся:
— Случаем, Петушок, не это ли твой корабль?
— Лодка-то? Не-е… Погоди маленько…
Петюшка взбежал на крохотный взгорок у кромки косы, поднялся на плоскую гранитную плиту, как-то сразу притих, подтянулся, — ровно, как это говорят моряки, на вахту встал. Потом выбросил вперед руки и прошептал:
— О-о-о, теперь гляди прямо на угол камня. Гляди и молчи. Ну, видишь? Чем не корабль?
Семка встал рядом с ним, но сколько ни смотрел, ничего не мог увидеть. Только слезы на глазах проступили, да голова начала кружиться.
«Э-э-э, уж не смеется ли он надо мной», — смекнул Семка. Он искоса глянул на Петушка, но тот так уставился глазами на метровые волны, которые прытко бежали к берегу и с шумом рассекались о каменистое острие косы, что, чудилось, забыл все на свете. Глаза у Петушка блестели, весь он как бы светился от радости, вроде ему невесть что хорошее подарили.
Место тут, правда, красивое, но и только. А что же это все-таки Петушку здесь больно нравится? Не иначе какая-то тайна…
Семка снова стал смотреть на кромку мыса. Волны делались все больше и выше. Они набегали быстрей да быстрей. И вдруг!.. Вдруг Семке показалось, что это не волны бегут им навстречу, а они сами с громадной скоростью несутся вперед и вперед. Да все шибче, шибче…
Так вот он — Петюшкин корабль! Теперь Семка смотрел на озеро и не мог глаз отвести. Никогда еще до той поры оно не казалось ему таким живым и красивым.
А «корабль» под ними раскачивался на волнах, врезался в них своим острым гранитным носом, волны обдавали их брызгами, и ребята будто плыли…
В тот вечер уже давно стемнело, и седая луна, что сгорбленная старуха, лениво брела по небу, а Семка с Петушком все еще стояли на плоской плите, как капитаны, и не могли уйти.
— Хорошо? — шепотом спрашивал Петушок.
— Ага, как на взаправдашном море, — тихо отвечал Семка, и на душе у него делалось легко-легко и маленько страшно: а ну как волна раззадорится да слизнет с камня — считай, пропало.
Мы тогда, помню, всей деревней с ног сбились, искавши их. А как нашли да на эту красоту взглянули — и о провинке забыть пришлось. Разве можно наказывать мальчонку, когда сам бы с берега не ушел.
Теперь с той поры уж десятка полтора годков пробежало. Петюшка давно вырос, училище морское кончил и, слышно, настоящим кораблем командует. А коса эта, где когда-то его шалашик стоял, и по сей день Петюшкиным кораблем зовется. Ребятни там — кишмя кишит, что мураши копошатся. Мачты с флажками установили, всякие рубки поналадили и прочее. Одно слово — корабль. Да еще какой! Самый что ни на есть сильнейший в мире. Потому коса-то ведь эта — часть земли нашей. Думай-ка!