Он послушал ее быстрые шаги и подумал: Светкин уход доставляет не меньшую радость, чем ее появление. Не понимать этого она не могла, но знала, что в ее силах только прекратить все это, а не перевести на другой уровень отношений. Ведь, кроме нее, никто этого не хотел. А может, и она сама не так хотела, как ей казалось, ведь понимала же, что у Арсения вряд ли достанет терпения выдерживать ее дольше пятнадцати минут в день.
Ему вдруг опять стало тошно, как нередко в последнее время. Невмоготу стало находиться в этой кухне, знакомой до крошечной застывшей на плите капли, где пахло так вкусно и соблазнительно. Может, именно потому, что соблазнительно. Этот запах не давал ему забыть о своей слабости, почти ничтожности перед соблазнами любого рода. Противно было обходить взглядом подсохшее пятнышко на полу возле стола… Нужно было уйти отсюда немедленно, пока его не вырвало на этот стол в разводах муки, на горячую духовку, вокруг которой воздух был видимым, колеблющимся, на поднос с чистыми стаканами, на стопку салфеток – на все подряд, ведь тошноту вызывало все. И черт с ними, с пирожками!
Не спрашивая себя зачем, Арсений сбежал по узкой крутой лестнице в подвал и только очутившись в темноте, казавшейся настороженной, понял: в другом месте ему не удалось бы избежать встречи с человеком. Любым.
– Я – чертов вампир! – пытаясь осмотреться в темноте, сказал он вполголоса. – Прячусь от солнца и людей.
На ощупь найдя выключатель, он зажег свет. Проснувшаяся лампочка походила на запущенную старуху с обвисшими патлами паутины. И жизнь в ней тоже едва теплилась. Вынужденный обходиться этой малостью, Арсений огляделся. Подвал оказался на редкость сухим. Потрогав стену, он убедился, что штукатурка и не собирается отваливаться набухшими лепехами. Прислушиваясь к потайной жизни, он прошел вдоль труб отопления, заодно проверив, горячи ли они, и остановился. Перед ним оказалась торцевая стена, Арсений отчетливо видел ее, хотя до конца подвала свет добирался совсем истощившимся. И вместе с тем чувствовал ничем не объяснимую уверенность: если он протянет руку, то никакой преграды не встретит.
Ему захотелось убежать, но Арсений уже вспомнил, что ждет его наверху. Внутри него самого усиливался требовательный зов: «Иди туда!» И звал он не к людям, а в ту темноту, которая то ли была перед ним, то ли мерещилась. Он даже принюхался: серой не пахло. И усмехнулся своим страхам: «А если там пропасть, что такого я могу потерять – кроме себя?»
Момент был не самым подходящим, но Арсений задумался: почему за тридцать с лишним лет он так и не смог найти никого, кроме себя самого? Да и себя… Разве нашел? Разве это и было его мечтой – скакать придурковатым Зайцем по разным квартирам? Развлекать подвыпивших взрослых и сюсюкать с чужими детьми… Самым непостижимым Арсению казалось то, что ему это нравилось. Вот только не давало покоя недавно возникшее убеждение: эта веселая мишура его жизни должна нанизываться на нечто настоящее, обладая чем не стыдно и умереть.
«Как же я за столько лет ни разу об этом не задумался?» Он нащупал такую же сухую штукатурку. Никакого хода и не было. Это должно было обрадовать его – одним видением меньше. А он чувствовал себя обманутым. И виноватым: смалодушничал, промедлил – и стена успела обрести свою обычную плотность. Ведь ход был…
Борясь с разочарованием, Арсений пошел обратно, рассеянно осматривая подвал. У него возникло ощущение, будто он возвращается к жизни, пройдя некое Чистилище. Он узнал дорогу… Куда? Это пока еще не открылось ему, но где-то у сердца тепло растекалась радость: оно уже принадлежит мне. Что-то должно было проступить из этой тьмы, и Арсений чувствовал, что готов ждать.
Очнувшись, он оглядел все вокруг другим взглядом. Ему пришло в голову, что этот пыльный, обжитый пауками подвал как нельзя лучше подходит для того, чтоб устроить Подземелье Ужасов. Одомашненный аттракцион со скелетом, вываливающимся из ниши с внезапным зловещим хохотом за спиной, громким скрежетом, звоном кандалов и еще всякой жутью, которую почему-то обожают все дети.
Мысли Арсения так и закрутились: «Вход сделаем платный… Можно накупить этих холодных липучек, никто не откажется сунуть такую штучку дружку за шиворот… В цирке ими торгуют? Надо узнать, откуда возят… Славка закупит оптом. Что еще? Кинжалы с уходящими внутрь лезвиями. Только слепой не завизжит, если замахнуться таким… Записать на кассету какие-нибудь стоны и вопли… Чучело волка обмазать фосфором – клыки горят и глаза!»
Он рассмеялся от радости, словно сам и был тем ребенком, который все это уже увидел, перепугался как следует и погордился тем, что выдержал. Теперь ему не страшно было выйти на свет, и тошноту как рукой сняло. Арсению даже не терпелось увидеть кого-нибудь, чтобы поделиться своей мрачноватой фантазией, которая – редкий случай! – одновременно сулила и удовольствие, и деньги.
Поднимаясь, он прислушивался к себе: кому рассказать первому? Услышанное в ответ заставило его остановиться. Катя? Почему Катя? Какое отношение она может иметь к этому кафе? К нему самому, наконец? Его радость сама собой изогнулась вопросительным знаком. Пытаясь защититься иронией, Арсений подумал: «Все дороги ведут ко дворцу Снежной королевы. Неужели Наташа действительно знала в ней Герду?» Ему не особо хотелось попасть в холодный дворец и проводить время собирая из кристаллов льда слово…
Остановившись, Арсений попытался вспомнить: что ж это за слово? И опять в памяти всплыл Наташин бред, замешанный на водке и детской истории о любви. Почему она сказала, что Герда отказалась спасать Кая? Разве Герда могла не спасти его? Разве могла допустить мысль о неспасении? Он громко сглотнул: если только… Да. Сказка могла сложиться совсем по-другому, если бы речь шла о взрослых людях. Ведь тогда выбор Кая означал бы измену.
– Какое слово складывал Кай во дворце Снежной королевы?
Оторвавшись от подсчетов, Наташа смешно подергала носом, напоминавшим маленький клювик. Не сумев самостоятельно перекинуть мостик из мира цифр в мир сказок (что так хорошо удавалось Кэрроллу!), она была вынуждена переспросить:
– Что-что? Какое слово?
Арсений терпеливо повторил и попытался по ее глазам угадать ответ прежде, чем она подберет к нему слово. Иногда ему это удавалось. Но Наташа и сама не вспомнила.
– А черт его знает, – отозвалась она, не придав вопросу того значения, какого он заслуживал.
– Дети в зале. Наслушаются от тебя и ляпнут дома. Больше их к нам не отпустят. И мы прогорим из-за твоего языка.
– Ты такой дальновидный! – она рассмеялась.
– Я еще более дальновидный, чем ты думаешь, – важно сообщил он.
И, усевшись за столик напротив нее, захлебывающимся шепотом рассказал обо всем, что привиделось ему в подвале. Кроме того, конечно, как вместо дальней стены ему почудился ход в темноту.
– Как ты это придумал?
У Арсения вразнобой задергались плечи:
– Да откуда я знаю! Придумал.
– Я вот подумала, тебе ведь нужен помощник… Я знаю только одного такого же заводного человека, как ты.
– Как я? Что еще за человек?
Он не дурачился. Он был удивлен так искренне, что Наташе вспомнилось, как не однажды Катя с восхищением говорила о нем: «Уникальный эгоист».
– А ты был уверен, что таких, как ты, больше нет?
Не скрывая улыбки («Ничего-ничего, не все ему над нами смеяться!»), Наташа потянулась к стойке за баночкой «Пепси» и, открыв ее щелчком, шумно отхлебнула.
– Ну перестань. – Он сконфуженно усмехнулся. – Думаешь, я такой уж… Да ладно… Так о ком это ты говорила?
У нее весело задрожало в груди:
– О Кате.
– О ком?! – Он даже приподнялся. – Той самой? По-твоему, я похож на это ледяное изваяние?
Сделав вид, что захлебнулась от возмущения, Наташа согласилась про себя: «Это еще мягко сказано…»
– Катька изменилась… в последнее время… А я-то ее другой знала. Между прочим, она тоже выступала. Как ты.
– Как я? То есть?
– Она играла Кенгуру.
– Она – Кенгуру?!
Наташа стукнула баночкой по столу:
– Да что ты все переспрашиваешь?
– Думаешь, в это можно еще и поверить? Кенгуру… Она? И где же проходили эти невероятные представления?
– В кафе… Вроде нашего.
Каждое слово давалось ей как шаг по трясине, и даже шеста не было, чтобы проверить дорогу. Взгляд Арни не допускал передышки, он схватывал все, что еще только могло проявиться в ее лице, и от этого игра превращалась в ее собственное представление на пустой сцене. Некому было даже бросить реплику, если она собьется.
– Я не вру, – предупредила Наташа, испугавшись того, как ей захотелось рассказать ему, как было все на самом деле.
– Не врешь. Это я вижу.
Откинувшись, он заложил руки за голову, сцепив пальцы, и начал пристально разглядывать что-то на стене прямо над Наташиной макушкой. У нее даже шею заломило от подавленного желания оглянуться.
– Тебя это ни к чему не обязывает.
– А к чему это может меня обязывать?
– Ну… Может, тебе взбрело в голову, будто я уговариваю тебя выступить вместе с нею. Это, конечно, было бы здорово… Но это совсем не обязательно.
– Можешь не оправдываться, я подумал совсем о другом. Некоторые люди так умеют запрятать себя настоящих, что и не догадаешься… Раньше я думал, что так тщательно скрывать о себе нужно только плохое.
– Может, Кате как раз это не очень в себе и нравится.
Он недобро рассмеялся:
– Ну, еще бы! Стыд-позор! Менеджер – и вдруг какое-то кенгуриное прошлое. Или кенгуровское? Все же кенгуриное.
– Да отвяжись ты от этого слова!
– А к чему привязаться? – он заговорил уже серьезно, но Наташа не сразу отделалась от ощущения, что ее дурачат. – Я тут намедни понял, что ни к чему не привязан. Ни к кому.
– То есть как это? А мы все?
– Ты же понимаешь, о чем я!
«Ой, как я устала», – незаметно вздохнула Наташа и решительно проговорила:
– По-моему, тебе надо влюбиться.
– И в самом деле… Чего проще? Подумаешь – за тридцать пять лет этого не случилось… Главное – захотеть.