– Это жестоко, – сказал Арсений, сдержав желание столкнуть ее с кровати.
– Нет. Это справедливо. Ты должен был пройти через это. Ты ведь не думал, что поступаешь жестоко, когда не открыл мне ночью и я пешком шла к себе через весь Париж.
– Что ты несешь?! – ужаснулся Арсений. – Ты послушай себя! Да ты просто… больна.
– Думаешь, ты не выглядел больным, когда бегал, обмотанный скатертью?
– Откуда ты знаешь? – растерялся он.
Лилии на ее плечах колыхнулись:
– Оттуда же, откуда и про Париж.
– Лучше б ты сказала, что мы жили в Тулузе, – раздраженно отозвался Арсений. – Или в Лионе. Париж – это как-то…
– Банально? Что поделаешь… Как учили нас в школе, Родину не выбирают. Зато уж теперь нас угораздило родиться в самом небанальном месте. Когда я буду рассказывать тебе об этом в следующей жизни, все покажется более правдоподобным.
В лице, которое Арсений видел перед собой, что-то мелко подергивало, но ему никак не удавалось заметить, как это происходит. Будто внутри Лили шла череда микровзрывов, лопались почки, выпуская созревшие побеги… Он не знал, чем грозит ему видоизменение, что происходило на его глазах, а может, только мерещилось ему.
«Отлично я начал новый год!» – Он и злился на себя, и горевал с собой вместе. Не вышло… Ничего не вышло…
– Ладно, – промямлил он. – Париж так Париж. Один черт…
Арсений начал подниматься, стараясь ничего не встряхнуть изнутри, где все неслышно булькало, как в болоте.
– Мы сегодня уже работаем. Мне пора…
– Да ты до порога не дойдешь!
«Тебе назло дойду!» – Он свирепо взглянул на нее и спустил ноги на пол.
– Главное, до туалета добраться, потом легче пойдет, – пробормотал Арсений, рассудив, что незачем стесняться женщины, которая знает тебя не первую жизнь. Удержав равновесие, он громко предупредил: – Отойди-ка подальше, а то вдруг я не донесу свое содержимое до унитаза. Ты не подходи, а то потом будешь рассказывать, как я изгадил тебе и эту жизнь…
В коридоре Арсений растопырил руки:
– Перехожу на бреющий полет… Включен автопилот.
Она с уважением заметила:
– Похоже, ты сможешь дойти до дома.
– У меня нет дома. Только место работы.
– А ты хочешь иметь дом?
«Попробуй скажи “да”, тут и останешься». – Он покосился на нее и буркнул:
– Мне и так…
Голосовые связки уже оказались заполнены тошнотой. Арсений избавлялся от нее не меньше четверти часа, передыхая прямо на полу. Злобные старухи с голубыми лицами косились на него с плиток на стенах. Арсений разглядывал их, надеясь найти хоть одну добрую. Но они все ненавидели его.
После душа стало почти хорошо, только донимала тревога, что все это может повториться.
– Завтракать не буду, – предупредил Арсений, обнаружив Лилю на кухне.
Если б не золотистые цветы на ее халате, утро было бы совсем пасмурным. Он помолчал и на одном дыхании спросил:
– Лиля, как мне все вернуть?
Он понимал, что нельзя ее спрашивать об этом, это жестоко, в конце концов, раз она верит (а он видел, что верит!) в то, о чем говорит. Но, кроме нее, никто не мог подсказать ему, Арсений уже не надеялся – помочь! Он сел на табурет и обнял Лилю, притянул и прижался, чувствуя отвращение к тому, как откровенно использует запрещенный прием, но не видел другого выхода.
– Что мне делать? – шептал он и припадал сухими губами к выбитым на шелке лилиям, не страстно, а умоляюще.
Она должна была это почувствовать.
– Я не знаю. – Ее голос утратил пронзительную гортанность. – Ты же не будешь просить меня использовать магию? Я никому это не советую. Если б я захотела, ты давно был бы моим… Но это не принесло бы радости. Ни тебе, ни мне.
– Но в нашу с Катей жизнь ты все же вмешалась.
– Я лишь избавила вас от боли. Это совсем другое.
– Я понимаю. Только ведь теперь мне тоже больно…
Лиля упрямо возразила:
– Не так. По-другому. Ты ведь и сейчас не знаешь, что потерял… Ты не помнишь, как было. Сейчас ты мучаешься оттого, что не можешь добиться ее любви. А тогда ты терял ее… И ты знал, что теряешь.
Расцепив его руки, она высвободилась и оперлась о подоконник. Ее халат неярко заискрился, а то, как Лиля устало сгорбилась, уцепившись за край окна, напомнило Арсению восковую свечку, прогнувшуюся от жара.
– Лиля, – позвал он. – Ты же знаешь, все эти воспоминания о прошлых жизнях – не более чем генетическая память. Это не ты бежала ночью по Парижу, а какая-нибудь твоя прапрабабушка. И не от меня, конечно…
– Почему же я тогда сразу тебя узнала? Катя приносила вашу свадебную фотографию. И я сразу тебя вспомнила.
Он заговорил с ней как с больным капризным ребенком:
– Разве такого не было раньше? Иногда видишь человека и чувствуешь близость с ним, еще ничего о нем не зная.
Покачав головой, Лиля показала свою странную, похожую на нестрашный оскал улыбку:
– Это был один-единственный раз.
«И у меня единственный», – внезапно вспомнил он.
…Она стояла на аллее возле саженца, такая серьезная и поглощенная собой. На ней были длинная расклешенная юбка и узкий пуловер, схваченный резинкой ниже бедер. Ему еще издали показалось, что у нее очень ученический вид, может, потому, что вязаные рукава были задраны до локтей, а под «лодочки» по тогдашней моде надеты белые носочки.
Волосы у нее были цвета молодой светлой коры, согретой солнцем, и среди деревьев выглядели очень естественно. А кожа казалась такой чистой и прозрачной, что он подумал: «Это каверинская Снегурочка выпрыгнула из сказки и решила пройтись по городу». Еще минуту назад он был уверен, что давно забыл все сказки…
Вслух он ляпнул что-то вроде: «Какая обалденная девчонка!» Она посмотрела на него с веселым изумлением. Наверное, такого ей еще никто не говорил…
– Дуб, – прошептал Арсений. – Это был дуб.
И закричал, вскочив:
– Я вспомнил! О господи, спасибо тебе! Я вспомнил, как мы с ней встретились!
Не разделив его восторга, Лиля равнодушно отозвалась:
– Возможно, тебе удастся и остальное вспомнить. Твоя воля сильнее моей… У Кати такого не получится.
– Я не верю, что она действительно хотела меня забыть.
– Ты уверен, что тебя невозможно разлюбить по доброй воле. – Лиля кивала, подтверждая чуть ли не каждое слово. – Именно это и держит меня уже столько лет.
Свечка совсем оплыла. Лиля села, зажав ладони коленями, и опустила голову. На шее трогательно проступил позвонок, а короткие желтоватые волосы свесились поникшим цветком, который уже ничем не оживить. Арсений подумал, что такая поза у самого черствого вызовет жалость и Лиля об этом знает, но все же присел перед ней и заглянул в глаза. Теперь они были серыми и тусклыми.
– Не надо, – попросил он. – Ты же все придумала.
Она согласилась:
– Может быть. Но разве это что-то меняет? Тебе вот кажется, что ты вспоминаешь ее… А если ты все это тоже придумываешь? Чем фантазия отличается от воспоминания? Это ведь тоже существует только в твоей голове!
Едва не повторив ее «может быть», Арсений очнулся:
– Нет! Все, что касается Кати, оно такое… живое!
– Кто знает… Теперь никто не сможет этого ни подтвердить, ни опровергнуть.
Будто зачитывая себе приговор, он раздельно произнес:
– Ты отказываешься мне помочь.
Она больше не прятала глаза:
– Не могу. Как ты не можешь полюбить меня. Я и не прошу тебя об этом. Я же понимаю, что любые способности имеют пределы… В этом нет никакой трагедии. – Лиля попыталась улыбнуться. – Тебе только нужно научиться находить хорошее в том, как все сложилось.
– Хорошее? Что здесь может быть хорошего?
Указав на окно, она заговорила голосом сказительницы:
– Смотри, с северной стороны стекло замерзло. Видишь, какие цветы? Не найдешь одинаковых. Считается, что зимой все умирает. Но ведь летом из года в год появляются одни и те же цветы. Никакого разнообразия. А зима в этом более изобретательна… То, что случилось с тобой, это вовсе не смерть, понимаешь? Это другая сторона жизни.
– Наверное, ты чувствуешь это лучше меня, – согласился Арсений. – Только и ты пойми: не хочу я никакой другой.
Она попросила:
– Не уходи. Все равно не уходи.
Он поднялся:
– Мне пора.
Когда Арсений открыл дверь подъезда, навстречу пахнуло морозным паром, словно январь шумно выдохнул ему в лицо. У него сразу заслезились глаза.
«Вот мерзкая погода, – с досадой подумал он, поеживаясь. – Опять похолодало…»
Вчерашний теплый день был подарен природой именно ему, чтоб он смог промчать на санях Катю, не обморозив ее. Может быть, ей даже стало бы жарко от рассыпанных вокруг огненных мандаринов и его близости…
«Нужно было дождаться ее! – затосковал он. – Откуда она могла знать, что я вернусь?»
Но под сердцем продолжало ныть: знала. Катя знала. Так она сказала, когда Арни вернулся и в первый раз, и во второй. И уже тогда обоим было понятно, что он будет возвращаться к ней вновь и вновь… Почему же она не дождалась его?
Этот вопрос не имел смысла, нечего было и задавать. Арсений понимал почему. Ему было неизвестно другое: что теперь делать? Может, нужно было включить этого несносного Гершвина, который почему-то так действовал на Катю… Не убегать… Выпросить альбом с фотографиями… Расхвалить так и не съеденный им торт… Выкинуть еще какую-нибудь штуку… Сейчас ему не приходило в голову ничего, что могло бы ее потрясти, но, может, лишь потому, что момент все равно был упущен?
Он собирался отправиться в кафе, но ничуть не удивился, обнаружив, что вышел к Катиному дому. К своему. «Все дороги ведут…» – Он захлебнулся фразой, увидев Катю. Она лепила снеговика. Другого снеговика. И с ней была девочка. Та самая, это Арсений сразу понял.
Прислонясь к карагачу с поседевшей от мороза корой, он смотрел на них, надеясь, что его не заметят. У девочки было слишком смуглое для зимы лицо, крупные зубы, которые так и сверкали, и темные, похожие на Катины, глаза. Она разгорячилась, катая снежные комки, и выбившиеся волосы прилипли к щекам. Арсению было видно, как, присев перед ней, Катя пальцами заправила влажные пряди. Обе они все время что-то говорили, и его мучило, что он не слышит этого. Почему-то ему казался важным их разговор…