Света присела рядом, не дотрагиваясь до мужа и не пытаясь дозваться, как будто знала больше Арсения, знала, что все, совершенное ими, доведено до конца.
– Собери белье, – отрывисто приказал Арсений, все еще не решаясь взглянуть на нее. – Вещи какие-нибудь…
Она отстраненно наблюдала за судорожными попытками Арсения отыскать хоть подобие пульса, хотя давно уже было ясно, что Юрка мертв.
– Только попробуй сказать, что ему не помогут!
– Я и не говорю…
– Так иди и собери вещи! – Арсения уже подтрясывало так, будто и в нем самом происходила ломка, имевшая другую природу, но не менее болезненная.
– Не ори. Разорался… Нечего на меня спихивать! Я его колоться не заставляла.
– Но ты его и не удерживала!
– Ты удерживал! Он же не ребенок был, – тем же сердитым тоном сказала Света. – Соображал, чем это может кончиться.
– Не смей говорить «был»! – Он замахнулся на нее.
На всякий случай увернувшись, Светка отскочила от них обоих. Фонарей за окном не было, и Арсений еле нашел ее взглядом в темном проеме коридора.
– Знаешь, что, – со злостью проговорила она, – возись с ним сам. Осточертело мне все это…
Арсений даже растерялся:
– Ты что? Он же… умирает.
– Вот-вот… Глянь-ка получше, он уже умер!
– Да как ты…
– Да я мать свою только похоронила! Я тут все равно не останусь. Знаю я вас! Сразу начнете вопить, что это я его загубила. Может, и я…
Прислушавшись к чему-то в себе, она убежденно добавила:
– С твоей помощью. Но тебя-то никто винить не будет! А я паршивая овца, ясное дело…
– «Скорая»! – Арсений вскочил и крикнул ей. – Включи свет! И убирайся, если хочешь… Я и без тебя справлюсь.
Светка взвизгнула:
– Вот и справлялся бы всегда! В туалете.
Вспышка заставила Арсения зажмуриться. Он бросился к двери, почти не видя ее, морщась от рези в глазах.
«Уходи, – твердил он. – Убирайся… Сука паршивая!»
Врач оказался ему по плечо, и Арсений подумал, что им вдвоем неудобно будет держать носилки, ведь в паре с ним была медсестра. Забрасывая их бессвязными фразами, из которых медикам самим предстояло извлечь суть, Арсений подталкивал их к лежавшему на полу брату, который в этой панике казался единственным владеющим собой человеком.
Арсений наспех поискал Светку и убедился, что вещи придется собирать самому. Он уже хотел бежать в их комнату, но тут врач недовольно спросил:
– Что ж так поздно вызвали? И на что надеются?
– А что…
Арсений замер, не договорив, и спокойно подумал: «Нет. Конечно, нет… Что Светка понимает в медицине?!»
– Он уже час как мертв, не меньше.
– Не меньше? – зачем-то повторил Арсений.
Медсестра заглянула ему в лицо:
– Он вам кем приходится? Слышите меня? Кто он вам?
– Брат.
Это слово оказалось не таким коротким, как он думал раньше. Оно растянулось на целую ночь. Одну из множества ночей, которые Юрка проводил вне дома. И все же совсем другую, одновременно пустую и переполненную ползающими по углам страхами, которые что-то нашептывали, только он не мог заставить себя прислушаться, и вспыхивающими – то ли внутри Арсения, то ли снаружи – пересвеченными кадрами. В них было неправдоподобно много солнца… Арсений подозревал, что на самом деле и в их детстве случались пасмурные дни, вот только они почему-то забылись, незаметно слились в своей серости с полным небытием, куда ушел Юрка. А солнце осталось.
Оно поблескивало в загнутых концах маленьких Юркиных лыж. Он то и дело оборачивался к Арсению, который всегда шел позади, чтоб не увлечься и не потерять малыша. Смешно пришепетывая оттого, что еще не все зубы выросли взамен выпавших молочных, Юрка выкрикивал строчки, которые неуклюже рифмовал на ходу:
Я в этот день иду на лыжах,
А впереди снежок блестит.
А солнце – дышишь не надышишься!
Как хорошо на свете жить!
«Когда он перестал читать мне свои стихи?» – Арсений пытался вспомнить это, до боли в глазах всматриваясь в черный потолок. Мгновение назад там виднелся кусочек леса… Накануне был густой снегопад, и старые сосны картинно отяжелели. Было здорово, что появилось столько снега, можно было засунуть Юрку в сугроб так, чтоб только ноги с лыжами беспомощно загребали воздух. Арсений позволял себе наслаждаться не дольше пары секунд, потом рывком вытаскивал брата и отряхивал его. Мордаха у Юрки вся была облеплена снегом, а рот, который тогда был совсем маленьким, почти рыбьим, судорожно хватал воздух. Но он не плакал и никогда не жаловался матери.
«Мне всегда это нравилось, – с ненавистью сказал Арсений и себе сегодняшнему, и тому долговязому мальчишке, что снисходительно, одним пальцем, счищал снег с лица брата, – пользоваться его беспомощностью. Во всем. Со Светкой ведь было то же самое… Он ничего не мог мне сделать, и я это знал. Даже ударить не мог. Он дорожил мной. Это и есть любовь. Слышишь, сволочь?! А ты кого любил? Катю? Ты так дорожил ею, что она предпочла полжизни из памяти выкинуть, лишь бы забыть тебя…»
Темнота не старалась его усыпить и дать короткий отдых перед тем страшным, что должно было начаться с рассветом. Нужно будет сказать маме…
Арсений рывком перевернулся и нахлобучил подушку на голову: «Нет! Как я могу сказать ей?!» Рема любила Катю, любила Юрку… Он лишил ее сразу двоих, а взамен подсовывал себя, точно в нем одном могло быть больше того важного и очень разного, что несли в себе его жена и брат. Это было его очередным преступлением, подлогом, и Арсений слышал металлический грохот двери, которая запирала его в одиночной камере, куда он загнал себя сам, а вот выхода не нашел. Или его не было вообще?
Опомнился он уже на улице и остановился, озираясь: «Где это я? Значит, выход все же нашелся? Вот ведь как просто… Уйти, и все. И никому ничего не надо говорить. Оправдываться. Прощаться. Меня тоже нет. Разве так не может быть? Мир без меня. Все твердили, что я эгоист, но вот ведь я сам допускаю это…»
Уже что-то происходило вокруг: скупо переговаривались дворники, уставшие уже от одного только предчувствия работы; сонно урча, прогревались машины в раскрытых гаражах; тяжело и неровно громыхали трамваи. Арсений вбирал эти звуки с пугливой настороженностью человека, к которому неожиданно вернулся слух, но который еще не уверен, что сохранит его. Они не радовали, но и не огорчали, ведь напрямую не касались его жизни. А что именно теперь касалось ее, Арсений и сам еще не знал.
Удивившись, почему не окоченел от блуждания по улицам, он забрел на вокзал и поймал себя на том, что проходит мимо дежурных, невольно напрягаясь и выпрямляя спину. Словно бездомность уже могла проглядывать в любом его движении, как раньше он сам угадывал бродяг. Или ему только казалось, что угадывал… Может, это просто были люди, которым не хотелось возвращаться домой. «Это и есть бездомность». – Он вдруг вспомнил, что Катя хотела увидеть фильм «Дом там, где сердце». Она не знала, о чем он. Ее привлекло название.
Во внутреннем кармане у него было немного денег, по крайней мере хватило бы, чтоб уехать километров на двести от этого города, где он родился и похоронил себя. Самым невозможным для него оставалось возвращение… Куда? В кафе, где под каким-нибудь из столиков до сих пор, наверное, валяется пустой шприц? Или к матери, которой он так и не набрался храбрости сказать…
Время от времени Арсений принимался убеждать себя, что Славка с Наташей лучше знают, как поступать в таких случаях, и все сумеют устроить достойно… Может, даже достойнее, чем Юрка провел свою жизнь… Он повторял это и понимал, что цепляется за дешевые уловки.
Арсений остановился возле витрины со сдобными булочками и бутербродами и вздохнул: на вокзале не продавали его любимые снеки с грибами. Ему тут же стало стыдно, что он может думать о таком, но уже подумалось и ничего нельзя было с этим поделать. Хотя Арсений и пытался убедить себя, будто его стошнит от первого же куска, ему зверски хотелось есть. Не выдержав, он купил рогалик с кофе. Потом еще пропеченную до корочки плюшку с повидлом и, стыдясь себя самого, съел все это в два приема.
Никакой тошноты не возникло, и от этого Арсению стало еще хуже: значит, ничто в нем не протестовало против того отвратительного, что облепило его изнутри подобно тому, как стенки его аквариума постепенно обрастали гнилым налетом. Эта обнаруженная гниль органично входила в него, не вызывая отторжения, ведь перерождался он сам, переставая быть тем безобидным Арни, с которым всем было весело…
«Безобидным?» – Он увидел за окном толстые ветви, выгнутые, как шеи, на которых пушисто росли короткие белые гривы, а внутри них – совсем мелко, только ему различимо – проглядывало облепленное снегом Юркино лицо. По одному в каждой… Арсений не испугался, увидев это. Его жизнь в последние дни наполнилась абсурдом так полно, что несколько лишних капель уже ничего не могли изменить.
Он доел плюшку и, не стесняясь, облизал сладкие пальцы – салфеток на столике не оказалось. Стрелка часов в зале ожидания кольнула его в сердце: в восемь Рема уже приходила в кафе. Обычно Арсений сквозь сон слушал, как она переговаривается со Светкой на кухне, и обе чем-то позвякивают, постукивают, и тихонько напевает радио. Позднее появлялась Наташа, и коридор настолько заполнялся ее частыми шагами, будто ей удавалось ходить одновременно во всех направлениях. А потом возникал командирский голос его старшего брата, для которого день уже был в самом разгаре. Все эти звуки не прогоняли сон, а постепенно проникали в него, вытесняя, и Арсений каждый раз просыпался уже наполненный жизнью, которая вроде бы протекала без него. Он вставал, не испытывая протеста, столь естественного, когда тебя будят внезапно и сон приходится отрывать от себя, как прилипший бинт.
«Как мы просыпались с ней вместе?» – Морщить лоб даже не стоило – его воспоминания были не из тех, что могут просто затеряться в перетасованной временем колоде прожитых дней. Эти, проведенные с Катей, были склеены друг с другом «рубашками» кверху. Арсений не мог их рассмотреть.