— Верни мне все, что я тебе одолжила! — закричала она Конко-сому.— Верни мне тотчас и лапы, и когти, и крылья, и перья.
Конко-сом вернул куропатке лапы и когти, крылья и перья и остался посредине поля совсем голый.
А Воло-куропатка подхватила свое добро, оперилась и взлетела перед самым носом крестьянина Кеба.
— Пррри-веттт!
Хозяин поля, крестьянин Кеба, вытаращил глаза, когда увидел усатую рыбу Конко на грядке с фасолью.
— Что это? Рыба кормится на моем поле?
И тогда Конко-сом пожаловался ему тихим голосом:
На твоем я поле,
Да не по своей воле!
Куропатка пришла ко мне,—
Теперь она улетела,—
Сказала: «Пойдем кормиться на поле!»
Я ответил ей: «У меня нет лап».
«Я тебе одолжу»,—сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет крыльев».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет когтей».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет перьев».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Привела меня куропатка Воло,
На твоем я поле,
Да не по своей воле.
А Воло улетела,— пррри-веттт!
Пел Конко-сом очень тихо, и очень нежно, и очень грустно, но крестьянин Кеба уже взвешивал на руках его голое тело без чешуи и мечтал об отменной ухе, или сочном кускусе, или каком-нибудь вкусном блюде с жирной подливкой. Все это могла приготовить Тара, самая младшая из четырех его жен.
И вот бросил Кеба-крестьянин поющего сома Конко, рыбу голую и усатую, в мешок и отнес своей самой молодой и красивой жене.
— Посмотри-ка, Тара! — сказал он.— Вот тебе рыба; она кормилась на нашем поле.
— Рыба кормилась на поле? Как заяц? Слыхано ли такое? — воскликнула юная Тара, хлопая в ладоши.
— Ну, не совсем, как заяц, эта рыба воровала на грядках.
— Рыба воровала на поле? Видано ли такое? — поразилась молодая жена крестьянина Кебы.
И в ответ ей Конко-сом снова запел тихо и жалобно:
Я на вашем был поле,
Но не по своей воле!
Куропатка пришла ко мне,—
Теперь она улетела,—
Сказала: «Пойдем кормиться на поле!»
Я ответил ей: «У меня нет лап».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет когтей».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет крыльев».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет перьев».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Привела меня куропатка Воло.
Я на вашем был поле,
Да не по своей воле,
А Воло улетела,— пррри-веттт!
Была Тара самой юной из жен крестьянина Кебы, но вовсе не самой глупой. В родной хижине ее многому научили. И узнала она от старых людей немало, прежде чем попала в хижину мужа. Но ни разу в жизни Тара не видела поющих рыб, не слышала, чтобы рыбы кормились на крестьянских полях!
И сказала Тара:
— Эту рыбу нельзя класть в котел даже с самыми лучшими пряностями, она не годится даже для самого сочного кускуса или риса с подливкой! Этот сом — не для еды. Если мы его съедим, нам не будет покоя.
— Что же нам с ним делать? —спросил Кеба-крестьянин.
— Отнесем его вождю Фаме.
Крестьянин Кеба был человеком добрым и кротким и всегда старался угодить молодой жене. Отказавшись от сочного кускуса и жирной подливки, он отнес вождю Фаме сома Конко, рыбу голую, усатую.
С немалым трудом и не скоро добрался крестьянин Кеба до Фамы. А когда добрался, сказал Кеба:
— Фама, я принес тебе рыбу, которую я поймал на своем поле!
Приближенные Фамы уставились на Конко-сома, рыбу голую, усатую, похожую на обожравшуюся змею, и стали спрашивать друг друга:
— Может, этот человек не в своем уме?
— Может, он рехнулся?
— Рыба в поле?..
— Рыба?..
— Посреди полей?..
Вождь Фама был стар и многоопытен. Он знал, что крестьяне немногословны, ибо им чаще приходится иметь дело с молчаливой землей-кормилицей, чем с людьми. И поэтому вождь просто спросил:
— А что она делала на твоем, поле, эта рыба, голая и усатая? Ответь мне, человек!
— Она там кормилась, о Фама!
— Рыба кормилась на поле? Даже вождь Фама был поражен.
И тогда Конко-сом в ответ на его вопрос запел тихо и жалобно:
Я был на том поле,
Да не по своей воле!
Куропатка пришла ко мне,—
Теперь она улетела,—
Сказала: «Пойдем кормиться на поле!»
Я ответил ей: «У меня нет лап».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет когтей».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет крыльев».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я ответил ей: «У меня нет перьев».
«Я тебе одолжу»,— сказала она.
Я был на том поле,
Да не по своей воле.
Привела меня куропатка Воло,
А сама улетела,— пррри-веттт!
Фама-вождь был мудр и преисполнен знаний, однако и он никогда не слышал о поющей рыбе, да еще такой, которая ходила бы на поля кормиться вместе с куропатками.
И решил Фама-вождь оповестить об этом неслыханном чуде весь свой народ и всех своих соседей. Повелел он бить в тамтамы, призывая всех людей явиться к нему в пятницу, дабы все увидели и услышали рыбу голую и усатую, которая кормится на полях и жалуется на свою судьбу в тихой и грустной песне.
И когда пришла пятница, Фама-вождь приказал своему гриоту Мабо показать всем собравшимся удивительного Конко-сома, поющую рыбу, что кормится на полях.
— Поющая рыба?
— Которая кормится на полях?..
Все переспрашивали друг друга и не верили своим ушам.
— Как это рыба может кормиться на наших полях? — изумлялись подданные вождя Фамы.
— Как это рыба может петь? — еще громче вопрошали люди из соседних деревень.
— Да, эта рыба кормится на полях и поет! — уверил всех Мабо, гриот вождя Фамы.
Воцарилась мертвая тишина, и в этой тишине гриот Мабо поднес к своему правому уху усатую, голую морду Конко-сома.
Но ни одного звука не издали толстые губы рыбы без чешуи. Конко-сом, голый Конко молчал. Не пел и не говорил.
Трижды вопрошал его Мабо, придворный гриот, но Конко-сом продолжал молчать.
Сам вождь Фама обратился к поющей рыбе.
Конко-сом не ответил и вождю.
Не знал вождь, что рыба голая и усатая может только трижды пропеть свою песню на суше. Он подумал, что Конко-сом не хочет открывать свою тайну перед всей этой толпой, что собралась на него поглазеть. Никакая тайна не может быть достоянием всех и каждого.
Повелел Фама своему гриоту Мабо вынести Конко-сома за пределы владений и распорядиться с ним, как гриот захочет.
Мабо-гриот твердо знал, что нельзя убивать певца, что бы он ни пел, о чем бы он ни рассказывал. Даже если он говорит слова, неугодные сильным мира сего! Таким слова — всегда чистая правда, а если бы всех певцов убивали за правду, ни сам Мабо-гриот, ни предки его, гриоты, не прожили бы на земле и дня.
И вот Мабо-гриот унес Конко-сома далеко-далеко, к Большой реке.
Там он выпустил в воду рыбу голую и усатую и сказал ей на прощание:
— Брат мой певец, никогда не кормись воровством на крестьянских полях!
Но едва повернулся гриот спиной к реке, как услышал из глубины песню Конко-сома:
Брат мой гриот,
Всего страшней тот,
Кто в долг обещает,
Кто нас обольщает.
Мабо-гриот,
Когда час придет,
Они все отбирают,
Нас в беде оставляют.
Бойся этих обманщиков,
Брат мой, Мабо-гриот!
Крокодилова родня
Крокодилова родня
Всю жизнь богатей крокодил прожил в почете и уважении. А умер — все звери и птицы на похоронах собрались. Отошел траур, приспело время наследство делить. И тут заспорили звери и птицы, кто крокодилу ближайший родственник, ибо кому, как не родне, богатство достанется.
Сказали птицы:
— Крокодил нашего роду-племени.
— Как бы не так! — зарычали звери.— Какая вы ему родня? Крокодил на вас совсем не похож. Вы в перья одеты, он — в крепкую кожу-броню.
Отвечали птицы:
— Верно, перьев, как у нас, у него нет. Но зачем судить по тому, что после рождения появляется, лучше судить по тому, откуда жизнь истоки берет. А у нас и у него они одни и те же — мы вывелись из яйца. Вот начало всех начал. Таким он у матери на свет появился. Наш он, наш, мы его законные наследники.
Не на шутку разъярились звери, заслышав такое.
— Ишь, чего захотели! Крокодил — наш родич, нам его наследство и достанется!
Собрался лесной совет. Решили так: пусть звери свои доводы представят, почему крокодил им родня, и пусть птицам докажут, что не в яйце вовсе дело.
Держали слово звери:
— Верно, когда ищешь родства, нужно до самых истоков дойти. Но яйцо еще ничего не объясняет. Вся жизнь изначально из яйца произошла. Так что судить надобно не по происхождению, а по жизни. Жизнь — единственное мерило. Вырос крокодил, и стало у него четыре лапы, как у нас. Лапы — вот что главное, по ним и судить. Так что отдавайте-ка наследство нам!
Заверещали, загалдели птицы:
— Вы говорите, что у нас перья, а не кожа-броня. Посмотрите на себя, у вас тоже брони и в помине нет. Шерсть да мех! Один смех! И про жизнь вы неправильно говорите. Не тогда она у крокодила началась, когда ноги выросли. Он уже в яйце жил. А вы совсем и не из яйца рождаетесь. Не видать вам наследства!
Но звери не сдавались и по сей день спорят, никакой лесной совет их не рассудит. Может, вам удастся?
Лев — царь зверей, но не людей
Собрал как-то Лев зверей в своем дворце на совет. Приветствовали его звери лесные и кланялись низко. Молвил Лев:
— Собрал я вас для того, чтобы решить, как с человеком бороться. Житья от его козней нет.
Думали-думали, наконец Слон предложил для всех зверенышей школу устроить и учить их всему, что старшие уразумели.