— Тихо, тихо! — поднял руку Вечка. — Все покажем. Кончится сходка, и покажем. Кто уйдет — ой как пожалеет!
4
Вечка не восстановил порядка. Гул в зале нарастал. Из задних рядов выкрикнули:
— Эй, председатель! Молва идет — жениться хочешь на Эгруни. Правда, что ли?
И было не понять — то ли это обыкновенный житейский интерес, то ли хитрая подковырка. Да Куш-Юр и не вникал в тонкости, побледнел так, что это стало видно даже в продымленном и слабо освещенном зале. Сотни две глаз сверлили его, выворачивали наизнанку. Соображая, как поступить, Куш-Юр, сам не зная почему, покосился на Эгрунь и увидел: та радостно прижалась к подруге. Ненависть закипела в нем. Еще не обдумав, то ли он делает, только чувствуя, что молчать нельзя, он чуть слышно выдавил:
— Брех-хня-я! — И еще раз, почти крикнул: — Бр-рех-хня-я!
Но этот выкрик не удовлетворил людей. Новые укоряющие возгласы посыпались с мест:
— Ай, председатель!.. За Юган ездили?
— Как не ездили — бабы видели…
— Вперед он, следом она…
— У поленницы свиделись…
— Место подходящее…
И пошло, и пошло… Словно гнойник прорвался. Выплеснулись разом все сплетни, грязные, липкие…
И поползли…
«Скажи, как было. И отстанут все!» — будто кто-то шептал Куш-Юру. Но он сжал губы: хоть и кулацкое отродье, но девка, позорить ее, а себя выгораживать — не мужское дело.
— Ну хватит трепать! — взорвался Куш-Юр. — Говорю — ничего не было.
— Еще не говорил… — насмешливо выкрикнули из зала.
— Так уж и ничего… — усмехнулся кто-то.
Для Гриша все услышанное было неожиданностью. «Отчего Куш-Юр давеча про это не обмолвился? Али в самом деле дал опутать себя? Упреждал ведь… Поди, оттого такой невеселый был…»
Размышление его оборвал Мишка Караванщик, толкнул в бок и прошептал зло, почти вслух:
— Дела какие делаются… Что попы, что начальники…
Гадко стало Гришу. Куш-Юру он поверил без колебаний и, словно в пику Мишке, гаркнул во весь голос:
— Что вы, как бабы! Дайте сказать!..
— Говорю, ничего не было такого… — Куш-Юр запнулся…
— Вот это уж зря!..
Последний возглас развеселил мужиков, настроил их на нескромные шуточки.
— Такая сдоба, и не распочал! Эх, председатель!..
— Я-то уважил бы, выручил бы ее…
— И я… Жаль, рыбалил…
— Го-го-го!.. Ха-ха-ха!..
Озыр-Митька словно взбесился:
— Цы-ыц… Сестра моя не такая! Брешет безволосый!
Гриш снова поспешил на выручку друга:
— Ничего он такого не сбрехнул! Все слышали!..
— А что ездила с ним?.. — перебил Озыр-Митька.
— Пускай сама скажет! — потребовало сразу несколько голосов.
Эгрунь, всегда бедовая и самонадеянная, сникла, поняв, что от нее требуют всенародно исповедоваться… Все же она поднялась с места, хотела что-то сказать, но, закрыв лицо ладонями, вдруг, как подкошенная, плюхнулась на скамью, уткнулась в плечо подруги.
— Не дело делаете, мужики! Как председатель не позволю! У нас сходка, а не бабьи сплетни, не посиделки!.. — гаркнул Куш-Юр.
— Заодно с ней, вот и концы прячешь!.. — ответили ему.
Но Куш-Юр уже овладел собой, чувствовал, что способен вести этот нелегкий, но нужный разговор, который может разом оборвать все сплетни. Он парировал реплику:
— А вот, если хочешь знать, человек хороший, не заодно! Разной мы с нею веры!
— Разве же она некрещеная?
— Не про ту веру говорю. Я большевик, из трудящего народу! А она богатейка, дочь врага народной власти. На измену этой власти я не пойду, хоть тыщу раз красивая и сдобная!
И опять на подмосток выскочил Вечка. Не попросив слова, быстрой скороговоркой, возбужденно рассказал о ночном покушении на председателя. Куш-Юр пытался остановить парня. Но народ потребовал дать ему досказать до конца. Для большинства это было новостью. Стрелять в человека — не шутка! В зале воцарилась тишина. Только возле печки поскрипывала скамья, будто кто-то беспокойна ерзал.
— А кто стрелял-то? — нарушил тишину Гриш.
— Не поймали, — ответил Вечка, — Четырежды пальнул. Даже малицу изрешетил. Хорошо, толстая угадала…
В разных концах зала зацокали языками.
— Кто же палил? — повторил настойчиво Гриш.
— Кто, как не кровопийца! — бросил Вечка.
— Может, Яран-Яшка? По Эгруньке сохнет!.. — предположили в конце зала.
Яшка вскочил с места, затряс головой:
— Моя не стрелял! Пошто моя стрелять путет? Моя маленько попугал…
— Ишь, маленько попугал — четырежды пальнул!.. — возмутился Гриш.
— Моя стрелял нет. Я тумал, он люпит моя невеста. Сказал про северный закон. Моя только сказал. Но моя стрелял нет…
— А невеста-то кто? Эгрунь, что ль? — Мишка Караванщик притворился, будто не понимает.
Яран Яшка радостно затряс головой и тут же скис, потупился, по-детски пожалился, что вот брат Митька согласен на свадьбу, а Эгрунь не желает за него выходить.
Мужики дивились:
— Дела-а!.. Озыр-Митька — брат Яшке… Хитер! Вовсе прибирает Яшку к рукам…
— Цы-ыц! Будет бренчать боталами! Не ваше дело соваться, куда не следовает! — ощерился Озыр-Митька.
Но мужики не унимались:
— Кто же стрелял в председателя? А, Митрий? Озыр-Митька стал краснее волчьей ягоды, подскочил.
— Господи! Что же это такое? За кого нас считают? Звери, что ли, мы?
Вскочил с места и Квайтчуня-Эська, затряс черной окладистой бородой, завертелся, ища сочувствия.
— Побойтесь бога, мужики! — крестился он. — Мы еще не свихнулись, чтоб руку на власть поднимать! Пускай живет себе на здравие Роман, как его по батюшке… Иваныч, кажись…
Кто-то из зала, будто поверя бывшим сельским воротилам, сказал со скрытым ехидством:
— Ну, Митька да Эська — овечки. Это Эгрунька-заноза стреляла. Другой зазнобе чтоб не достался…
«Ой, беда-беда!» — обомлела Эгрунь, не поняв подковырки. Она сидела ни жива ни мертва: вспомнила вдруг то воскресенье. Яшка после обеда чистил ружье, набивал патроны. Под вечер куда-то пропал. Эськины сыновья приходили звать Яшку в Нардом, и она обегала все комнаты, весь двор — не нашла. Спросила Митьку, тот в ответ сердито рявкнул. Яшка вернулся под утро, весь промокший, притащил пару уток. Она ужаснулась своей догадке: хотели убить Романа!.. Только сейчас впервые поняла. Собралась вскочить, обличить и еще больше ужаснулась — что делает… Еще и брата, как отца… Но Роман? Голова шла кругом. А тут еще ее подозревают…
Медленно поднялась, бледная, испуганная.
— Ой, что вы!.. — губы ее задергались. — Да чтоб я стрельнула в Романа?! — Ни она, ни кто другой не заметил, что Эгрунь запросто назвала председателя по имени. — Да я в жись пищаль-то в руки не брала! С какого конца палить — не знаю! Боже ты мой! — Слезы текли по ее щекам. — Да чтоб я в пего!.. Ненавидела я Романа поначалу. Ой как ненавидела! А потом, не знаю, за что, полюбила… Ей-богу!.. Люблю, и все! — Другое признание рвалось ей на язык, но, поперхнувшись, икнув, она рухнула на скамью, закрыла лицо руками, разрыдалась в голос.
Куш-Юр растерянно махал на нее руками, — мол, замолчи, дура, чего мелешь при народе. А Озыр-Митька сорвался с места, трясет кулаками, вопит:
— Срамница! Подлюга! Тьфу! Красного комиссара! Отцова убивцу!.. — И вдруг утих, обмяк, заторопился к выходу: — Ну вас всех с этой сходкой!.. Не ходил и ходить не буду!..
— Расстройство одно — подхватил Квайтчуня-Эська. — Уйдем от греха.
Поднялись и другие, сидевшие с ними рядом возле печи.
Вослед им закричали:
— Ну и проваливайте!
— Знать, на воре шапка горит…
Куш-Юр с удовлетворением отметил— Яран-Яшка не ушел.
«Из-за Эгруни, наверно, остался? А может, понимать начал? Отколется? Вот бы… Славно все вышло… Верно, нет худа без добра…»
Повеселев, кивнул на дверь и сказал вслух:
— К лучшему! Объяснились малость. — И перевел взгляд на Эгрунь. Та все плакала. Куш-Юр поклонился ей и сказал:
— За любовь и признание — спасибо, Эгрунь, от всей души. Но от слов своих не отказываюсь — не сгоряча кидал… Не обессудь. Вот так… Вытирай слезы. Найдешь свое счастье… Верно, миряне-зыряне?
— Верно!
— Сорока орлу не пара.
— Как не найти! Заманчива! Мне б такую, да старуху куда деть?
Огонек в светильниках заплясал, табачное облако за «колыхалось от дружного раскатистого смеха, который вызвала эта простецкая и смачная шутка. Даже Эгрунь прыснула сквозь слезы.
Никем не замеченный, ввалился в зал Гажа-Эль. Большой, взлохмаченный, заспанный, заслонил входную дверь.
— Вот где весело-то, якуня-макуня! — прохрипел он то ли со сна, то ли с перепоя. — Суру, что ли, напились?
Редко когда он появлялся так кстати.
— А, Элексей! Проходи! На амвон прямо! — крикнули ему.
— Герой! Про Галкину тайность дознался!
— Комсомолу подсобник.
— Сказывай, как дело было, куда сур-то дели?
Гажа-Эль укоризненно покачал головой:
— М-м, зубоскалы. Никому я не подсоблял. Сорванцы из-под носа утартали целый бочонок. Обидно аж…
— Иди на амвон, говорят тебе. Там бочонок! — подтолкнул Мишка Караванщик.
Гажа-Эль поверил, обрадовался и под веселый гул направился к подмостку, бесцеремонно перешагивая через сидящих на полу. Обшарив сцену, понял, что над ним подшутили, и горестно вздохнул:
— Эх, якуня-макуня! Вздумали изгаляться! Сур-то где? — уставился он на председателя.
— Вылили в реку. Бочонок выполоскали и на склад сдали.
— Ой, якуня-макуня! — Гажа-Эль схватился за голову. — Такое добро в реку! Хоть ковшик оставили б! За подсобление!
— Надо было! Не по-божески поступили! — выкрикнули из зала.
— Тогда и парням, выходит, следовало оставить. Они ж докопались, — возразил Куш-Юр. — Не-ет, не пить, так всем!
— Тоже верно! Все ноне равны.
— Бабам, поди, к растопке вставать. Показывай мирских кровопийцев! Показывай! — раздался требовательный голос. Все дружно поддержали.
Вечка взглянул на председателя, спрашивая разрешения.
— Валяй, что вы там затеяли…