. Как доехала, вылечилась ли? Будто канула — ни слуху о ней. Никогда не тяготила Куш-Юра северная разобщенность так, как в эту весну. Казалось, давно привык к такому неудобству, ан нет…
Петул-Вась снова ругнул чертову погоду. Куш-Юр неожиданно надумал махнуть на пароход.
— Туда, по ветру, разом доберусь. Если есть груз — помашу или лучше капитана попрошу дать вам сигнал: гуднуть дважды, а нет — значит, молчок. Расходитесь. Понятно?
— Один поедешь? Не случилось бы чего — ветер-то какой…
Куш-Юр оглянулся.
— А вот Вечка со мной. Мы вдвоем — живо.
Комсомольский вожак не заставил просить себя дважды. Он сбегал, отвязал отцовскую базьяновку, пригнал ее к мосткам, где ожидал председатель.
Только уселся Куш-Юр на корму, услышал голос Эгруни за спиной:
— Куда это вы, Роман Иванович?
Куш-Юр беспокойно обернулся — еще с ними увяжется!
Эгрунь стояла невеселая, отяжелевшая, расплывшаяся. Видно, догадалась, чего испугался председатель, залилась тихим смехом, успокоила:
— Не бойтесь. Отпрыгала свое. Тяжелая стала. А то увязалась бы, это уж точно…
Куш-Юр дал Вечке знак рукой, чтоб быстрее отчаливал.
2
Солнце, проглядывая меж гонимых ветром облаков, клонилось к закату. В эту пору вотся-гортцы рассчитывали чаевать в Мужах, в кругу родных и друзей. Но «каменный» ветер вынудил их причалить свой караван к покосу возле заостровной половины Малой Оби. Было обидно — Мужи маячили колокольней по-за островом, рукой подать, а они коротают время у костра да ругают чертову погоду.
— Весь путь проехали хорошо, спокойно, а тут — загвоздка, — вздыхал Гажа-Эль, подкладывая сухие талинки в костер. — Не, ветер, а ветрище, Недаром «каменный». Аж огонь чуть не гасит, якуня-макуня.
Гриш помалкивал. Час, когда придется встать лицом к людям и признать свою неудачу, приближался неумолимо. Гриш притих, загрустил… Неожиданная задержка в пути пришлась ему по душе. Не под вечер пристанут, а ночью, если ветер чуть спадет. Все же лучше — меньше глаз.
Гриш сидел у костра, прислушивался к потрескиванию огня и шипению сырых веток, заслонялся от дыма, то и дело менявшего направление вместе с порывами ветра. Гриш тщательно продумывал, взвешивал то, о чем следует сказать односельчанам, о чем лучше умолчать.
Он скажет им: возвращаются не потому, будто парма плоха. Нет. Причина — в них самих. Не парма оказалась негодной, а они не достойны ее. Это вперед всего надо признать, пусть зубы не скалят. Жадность разве от того, что в парму сошлись? От них самих… А что по пьянке в долг залезли? От их же собственной скверноты легкомысленной. А Мишкина да Парасськина гадость? Парма тут ни при чем. Он, Гриш, хоть сейчас на Вотся-Горт караван повернет. Милее жизни пармой, работы коллективом не придумаешь. Подобралась бы ватага подходящая.
Гриш уверял себя, что его объяснения покажутся людям убедительными, но успокоение не приходило, горечь на душе не уменьшалась.
Он изредка посматривал в сторону острова — промеж тальников белел пароход. Слышал, как минуту назад прогрохотала цепь — бросили якорь. Выходит, ветер не скоро стихнет. На палубе горланили пассажиры, вроде бы навеселе.
И вдруг Гришу захотелось опрокинуть стаканчик-другой крепенького. Поди, на пароходе найдется. Без того не плавают…
Намекнул Гажа-Элю. Тот подивился желанию Гриша, а еще больше — своей недогадливости. И Сенька увязался за ними. Отказывать не стали, понимали, тошно ему. Ведь как в селе про рыженят узнают — не будет Сеньке житья, впору хоть беги или в петлю лезь.
Женщины воспротивились намерению мужей. Одурели, что ли! Утонут у самого дома, оставят семьи сиротами…
— Нам ли пугаться этих валов? Из-за ребятни да скотины не рискуем, сидим тут. А то бы давно в Мужах землю родную целовали. Уток продадим, в дороге настрелянных. Да и варку-икру…
Мужики выпростали каждый свою калданку и, не слушая жен, поплыли к пароходу.
3
Куш-Юр пристал к «Гусихину» раньше вотся-гортцев. И по трапу, брошенному к зарослям тала, поднялся на пароход, нашел капитана. Груза оказалось много — и продуктов, и мануфактуры, и сетей, и соли. В Мужи везли большой мешок с почтой, по почтарь но согласился вскрывать его на пароходе. Куш-Юр попросил капитана просигналить гудками о грузе, как условились с Петул-Васем, и пошел искать знакомых среди пассажиров.
На палубе Мишка встретил Куш-Юра.
— Мать честная!.. — удивились оба и пошли друг друга расспрашивать, как да что.
Мишка сообщил, что Сандра тут же, на «Гусихипе», домой едет. Повел Куш-Юра в четвертый класс, дорогой объяснил, что для себя он купил палубное место, а для Сандры классное, чтоб опять не застудилась. Это прозвучало как великая забота о жене, большая жертва с его стороны.
Сандра сидела в дальнем углу. Добраться до нее оказалось непросто.
Куш-Юр нашел ее похорошевшей, поправившейся, но все еще немного покашливающей.
— Ой… — Сандра, увидев Куш-Юра, хотела было встать, но, подумав, осталась на месте. Она на миг задержала взгляд на его губах, застывших в смущенной улыбке. Куш-Юр нелепо топтался.
— Что ж ты поспешила, не долечилась? — спросил он.
За нее ответил Мишка:
— Не баре мы. На пас само заживает. — Он выдавил кривую улыбочку, желая прикрыть ею раздражение. Но это ему не удалось.
Куш-Юр понял: Мишка не сейчас такой ответ надумал. Наверное, не раз твердил Сандре, что, мол, само заживет. И Куш-Юр заметил:
— В Березове лекари есть. А если жить тебе не на что — работу бы на время нашел там.
— Ага, так меня и ждали! — Мишка уже не скрывал раздражения. — Выгодное место не пустует, а без выгоды — интересу нет. Озыр-Митька зовет в караванщики..» Обещает подходяще. Ничего разворачивается… На «Гусихине» же едет из Березова домой. Раньше нас, оказывается, прошмыгнул туда по своим делам. За пушнину денег изрядно наскреб. Пронырливый. Попытаю с ним счастья…
— Ты бы погодил. Госрыба караваны будет снаряжать. Вот-вот Гриш приехать должен…
— А кормить нас с Сандрой будут? Мы ведь в парме край как обнищали…
Сандра сидела потупившись: Мишка хитрил… Уж как ему удалось, про то он жене не рассказывал, а сообщил только, что изловчился скрыть от пармщиков значительную часть своих охотничьих трофеев. Сандра смекнула: из-за них, видать, он частенько в одиночку в тайгу хаживал. Но как он исхитрился — любопытствовать не стала… В Березове на меха Мишка выручил денег. Пустить их на лечение жены пожалел. Припрятал.
«Хозяйство заведем. Ни кола ни двора ведь у нас», — сказал он жене. Сандра осталась безучастна. «Или по конной части извозом займусь», — предположил Мишка. Она и на это тогда не отозвалась…
…Два протяжных гудка вызвали движение среди пассажиров.
— Ну, стих «каменный» ветер, пристанем! — Мишка обрадовался, что оборвется наконец эта неприятная беседа с Куш-Юром. Но Куш-Юр разочаровал его, объяснив значение этих гудков-сигналов.
— Айда на палубу, Чего эту вонищу нюхать, — позвал он Куш-Юра. И, не дожидаясь его согласия, перемахнул через чьи-то тюки и направился к выходу.
Куш-Юр посмотрел на Сандру. Она чуть-чуть подвинулась, и он присел рядом. Мишка на них даже не обернулся.
4
Пароход подал два гудка в тот самый момент, когда к нему меж тальниковых зарослей, затопленных половодьем, пробирались на калданках вотся-гортские мужики.
— Точно вашему благородию. Честь по чести встречают, якуня-макуня, — пошутил Эль.
— Ну да. Отчаливает, поди, — Сенька придержал лодку, уставился на якорную цепь.
— Не снимается. Ядреный-«каменный» пока не слабеет… Э, мать родная! Гляньте, никак базьяновка мужевская! Опередил кто-то нас! — Гриш даже выругался.
Причалив лодки к отмели у конца трапа и зачалив их за ветки раскидистого тала, они поднялись по трапу на пароход. Мишка в это время вышел на нижнюю палубу. Столкнулись нос к носу.
— Якуня-макуня! Как ты сюда попал?! Э-э, так это твоя базьяновка?
— Куш-Юра…
— Куш-Юр здесь? — оживился Гриш.
— Здесь… А вы откуль взялись?
— Как откуль? Из Вотся-Горта.
— Ну да?!
— А что? Ноне вода большая. «Гусихин» нарочно заглянул к нам. Забрал всю нашу ораву, — пошел дурачить Мишку Эль.
— Бреши, да не завирайся. С самого Березова почти не спал.
— А зачем в Березово-то ездил? — вмешался Гриш.
— Сандру до дохтуров возил…
— Да? Ну и как она? Поправилась?
— Ничего — дюжит. А вы как?.. — Мишка хотел спросить про рыженят, про Парассю, но, покосившись на Сеньку, стоящего в сторонке, передумал. Сенька всем своим видом выражал, презрение к нему, к Мишке.
— Мы-то как? — Гриш недобро сощурился. — В Мужи едем.
— А я думал, поспешили на пароход, чтоб разжиться чем-нибудь. — Мишка подморгнул Гажа-Элю.
— Не без того! А ты небось не просыхаешь?
— На те гроши, чтоб парме сколотил, не разгуляешься…Жена вон больная и хозяйства — ни кола ни двора, — смиренно проговорил Мишка.
Мужики переглянулись: то ли хитрит парень, то ли правда в нужду впал, утихомирился?.. Оглядели Мишку — одет во все поношенное… С виду — жалкий.
— А мы ничего — поохотились, порыбачили, — намеренно прихвастнул Гриш. Но не выдержал задиристого тона, добавил чуть дрогнувшим голосом: — Место-то уловистое…
Мишка втянул голову в плечи, промолчал.
— Айда, разживемся, помянем вотся-гортскую житуху. — Эль дернул Гриша за руку.
— Расхотелось… Куш-Юра бы повидать.
— Ну вот, с тобой не споешься, — недовольно пробурчал Эль. — Пошли, Сень, на пару.
Сенька в беседе не участвовал, но разговор товарищей слушал внимательно. И он неожиданно расстроился не менее Гриша и составить компанию отказался.
— Что ж, так и будем таскать это с собой? — показал Эль на лукошки с икрой да утками, прихваченными для обмена на выпивку.
— Руки не отвалятся. Повидаем Куш-Юра, тогда уж, — сказал Гриш.
— Это другой разговор, — успокоился Эль.