— Жив, однако, — сказал невозмутимый эвенк.
— Как жив?! Он же утонул!
— Плавать, однако, умеет. Вон, слышишь, грызут?
Метеоролог прислушался и действительно услышал во дворе истошный собачий лай и визг.
— Без вожака нельзя, однако, — пояснил эвенк. — Я другого взял. Теперь вот тот прибежал, нового дерет. Отдерет, наверное. Если в городе не ослаб.
Метеоролог шумно вздохнул, вытер пот со лба. Эвенк тактично прикрыл узкие глаза. Во дворе, возле сарая с нартами Вожак дрался за место под холодным, но родным солнцем.
Митя
Митя был настоящий хомяк, совершенно не похожий на тех ленивых разноцветных зверьков с пушистой шерстью, которых сейчас продают на рынках под названием «хомячки». Он был мускулистым и гладким, с белыми щеками и розоватым брюшком. При электрическом свете его жесткая темно-рыжая шерстка отливала красным, как песок на закате. Такой вид хомячков называется сирийским, но Митя родился где-то в Средней Азии. В то время Средняя Азия и Россия были одной страной, которая называлась Советский Союз. Митю и его собратьев поймали в песках Средней Азии и привезли в Ленинград, в зоомагазин — продавать.
Спустя много лет я узнала, как именно ловят грызунов. Хомячки, мыши, суслики и многие другие грызуны живут колониями. Колония — это такой грызунячий городок со множеством норок, отнорков, дорожек и кладовых. В каждой колонии живут десятки или даже сотни зверьков. Вблизи такого городка ловцы закапывают в песок или землю большие бидоны или кастрюли с гладкими стенками. К кастрюлям-колодцам ведут дощечки-правилки, тоже закрепленные в земле. Наткнувшись на дощечку, расположенную на его обычном пути, грызун бежит вдоль нее и в конце сваливается в кастрюлю, из которой не может выбраться (хомячки, в отличие от мышей и крыс, почти не умеют прыгать). Ловцам остается только время от времени проверять кастрюли и забирать улов.
Стоил Митя довольно дорого — два рубля. Мороженое в то время стоило пятнадцать копеек, билет в кино на детский сеанс — десять копеек, а проезд в метро — пять копеек. Считайте сами. Да еще два рубля стоил аквариум для Мити.
— Сплошное разорение! — возмущенно сказала мама, но я не очень-то обратила внимание на ее слова. Хомяка мне уже пообещали, а от своих обещаний мама старалась не отказываться, потому что это было непедагогично. К тому же хомяк нужен был для воспитания у меня чувства ответственности. Впрочем, и это тоже были только отговорки. К своим семи годам я очень деятельно любила животных: кормила кошек, продавала на рынке подвальных котят, подбирала подбитых птиц и больных голубей, пару раз приводила с улицы бродячих собак, которых потом приходилось пристраивать деревенским знакомым. Так что хомяк был обещан мне в качестве «малого зла», в обмен на обещание прекратить всю остальную «зоологическую» деятельность. Мама с бабушкой думали, что, если у меня будет свое собственное животное, то ко всем остальным животным я тут же потеряю интерес. Я уже тогда знала, что они ошибаются, но молчала об этом. А вы как поступили бы на моем месте?
В большом аквариуме на прилавке жили штук тридцать хомячков. Все они спали в углу, в опилках, свернувшись в аккуратные рыжие клубочки. Только один хомяк стоял на задних лапках и безостановочно скреб розовыми коготками стеклянную стенку. Я постучала по стеклу пальцем. Хомяк наморщил нос и нахмурился. Если бы он был собакой, то явно сказал бы: «Р-р-гав!»
— Веди себя прилично! — сказала мама. — Не трогай руками!
— Хочу вот этого! — сказала я, указывая на стоящего на задних лапах хомяка.
— Возьмите другого, — посоветовала маме продавщица. — Этот злой. Мы его уже один раз ловили, он сменщицу через варежку укусил. И беспокойный очень. Может, больной? Вон тот самочка, светленький, у стенки… Берете?
— Вот этого, пожалуйста, — вежливо сказала я, указывая пальцем.
Продавщица вопросительно взглянула на маму.
— Ну, в конце концов, это же ей покупаем… — нерешительно сказала мама.
— Покусает ребенка — обратно не приносите, — обиженно сказала продавщица, пожала плечами и надела на руку большую брезентовую рукавицу.
Увидев в клетке руку с рукавицей, хомяк отскочил от стенки, сел на попу и приготовился к прыжку.
— Вот видите, — ухмыльнулась продавщица. — Я ж вас предупреждала.
— Вот сюда, пожалуйста, — сказала я и подставила банку. Мама в другом отделе получала аквариум. Завернутый в серую бумагу, перевязанный мохнатой веревкой, он тоже казался почти живым.
Дома я распаковала аквариум, задумчиво поглядела на него, вспомнила магазинных хомячков и сказала:
— Надо бы где-нибудь опилок раздобыть. В деревню, может, съездить?
— Сейчас! — откликнулась мама. — Газеткой обойдется. Вон, у дедушки возьми.
— Дедушка! — спросила я. — Что можно взять? Здесь есть «Ленинградская правда», просто «Правда» и «Известия» (я еще не ходила в школу, но уже умела читать, по крайней мере, заголовки).
— Бери что хочешь! — крикнула из кухни бабушка. — Все равно везде одно и то же написано.
— Да? — удивилась я и взяла одну из «Правд», рассудив, что у дедушки еще одна «Правда» останется.
— Надежда, ты не понимаешь политической тонкости момента! — сказал бабушке дедушка. Бабушка в кухне загремела кастрюлями.
Я постелила половинку газеты на дно аквариума, а вторую половинку разорвала на мелкие клочки. Потом поставила в аквариум мисочку с водой и мисочку с едой. Еды я набрала у бабушки на кухне. Она состояла из: гречневой крупы, корочки хлеба, листика капусты, кусочка сыра и ломтика колбасы.
— А колбаса зачем? — спросила мама. — Он же хомяк, а не кошка.
— На всякий случай, — сказала я. — Мы же не знаем, что он любит.
— Буду я еще хомяков колбасой кормить! — огрызнулась мама. — Даже если он от нее без ума.
— Кинь ему туда тряпочек, — посетовала бабушка. — Или вон хоть ваты клок. Мыши всегда в тряпках гнезда делают.
— Но он же не мышь, — возразила я. Бабушка покосилась на банку с хомяком, стоящую на столе.
— Мышь! — уверенно сказала она. — Только бесхвостая. Удерет, все в доме перепортит. Вот увидите. Тоже моду нашли — мышей в магазине за деньги покупать!
Я вытряхнула хомяка из банки. Он сразу же встал на задние лапы и пошел вдоль стенки, скребя коготками по стеклу. Сначала он наступил задней лапкой в миску с водой и пролил ее на газету, потом рассыпал миску с кормом.
— Продавщица предупреждала, — вздохнула мама.
— Убери его и накрой чем-нибудь, — сказала бабушка. — Зверь с воли, привыкнуть должен. Он же, небось, раньше в степи жил. А в степи — простор… Трава как море и небо без конца, без краю… Помнишь, Петр?
— Помню, — откликнулся дедушка. В молодости он был геологом и ездил с экспедициями по всему Советскому Союзу. Бабушка ездила вместе с ним.
Мне стало жалко хомяка, тоскующего по родным просторам.
— А нельзя его туда… обратно в степь? — спросила я.
— Ага, сейчас, — сказала мама. — Не нужен тебе, так и скажи. Подарим кому-нибудь, хоть вот Валиным ребятишкам.
— Обойдутся! — сказала я, накрыла аквариум оставшейся «Правдой» и убрала его под плиту.
К утру хомяк изгрыз обе «Правды» почти в труху, съел все, кроме гречки, и построил себе в одном из углов аккуратное гнездо. В противоположном углу аквариума он устроил себе туалет.
— Ага! — одобрила бабушка. — Где спит, там не гадит. Это правильно. А как его звать-то будем?
— Митя, — сказала я. Имя как-то само собой придумалось.
— Ну, Митя так Митя, — согласилась бабушка.
Приручился Митя довольно быстро. Бабушка, которая лучше всех нас разбиралась в мышах, присмотрелась к нему и сказала, что Митя — еще совсем молодой хомяк, хотя и взрослый. По ее словам, у старых грызунов шерсть выцветает, лапы шелушатся и глаза закрываются с углов пленкой. У Мити ничего этого не наблюдалось. Шерсть у него была ярко-рыжая, глаза — черные, блестящие и любопытные, а лапки — нежно-розовые. В каждом коготке просвечивала крохотная алая ниточка — кровеносный сосудик. Розовый Митин нос постоянно двигался. Вместе с ним двигались и белые усы. Передние лапки действовали почти как руки — сидя на толстом задике, Митя мог брать в них любые предметы, поворачивать их, подносить ко рту.
Где-то через пару недель Митя перестал бросаться на руку, которую опускали в аквариум, а через месяц уже брал с руки корм.
— Скучно ему в аквариуме-то, — сказала как-то мама. — Выпусти его погулять.
— Куда? — спросила я.
— Да хоть вот на стол.
Я сбегала в кухню, где стоял Митин аквариум, взяла хомячка двумя пальцами под мышки, принесла в комнату и посадила на мамин письменный стол. Митя присел, прикрыл глаза и начал быстро-быстро шевелить усами.
— Боится, — сказала мама. — Положи на стол чего-нибудь, чтоб он спрятаться мог.
Я положила на стол мамину коробочку из-под духов. Митя понюхал в ее сторону и отошел подальше.
— Кажется, ему духи не нравятся, — предположила я.
— По-видимому, да, — согласилась мама. — Может быть, ему понравится коробка из-под геркулеса. Если бы я была хомяком или, допустим, лошадью, то мне, наверное, нравилось бы, как она пахнет. Овес все-таки…
Я уже хотела идти в кухню за коробкой, но в это время раздался такой звук, как будто бы на пол уронили кусочек сырого теста.
— Разбился! — ахнула я.
— Не похоже, — сказала мама, лежа на диване и наблюдая, как рыжий комок, виляя толстым задом, пропихивается в щель между подшивками «Науки и жизни», сложенными под письменным столом.
Часа три после этого я ловила Митю. Мама руководила мной с дивана. Я переложила множество книг и журналов, уронила себе на голову «Сагу о Форсайтах» и три тома Тургенева, нашла свой белый носок, который потеряла еще в прошлом году, погремушку, мамину пудреницу со сломанной крышкой и дедушкин портсигар. Митю я тоже иногда видела. Он смотрел на меня с удивлением, а когда я протягивала к нему руку, неторопливо уходил в следующую щель. Утешало то, что он выглядел совершенно здоровым. По-видимому, падение со стола ему не повредило. Потом в комнату заглянула бабушка и позвала меня ужинать.