Эрик Штадлер сидел с закрытыми глазами на узких нарах камеры, прислонившись головой к стене.
– Господин Штадлер, – обратился к нему Боденштайн, пока Пия остановилась у двери, – почему вы говорите нам неправду? Зачем вы рискуете вызвать подозрение в убийстве и быть обвиненным, если в действительности невиновны? Кого вы пытаетесь защитить?
В ответ Штадлер промолчал.
– Сегодня вас переведут в следственный изолятор, и там при определенных обстоятельствах вы можете провести целую вечность.
Эрик Штадлер открыл глаза, и на какую-то долю секунды у Пии появилась надежда, что он сдастся и выложит им всю правду.
– Делайте что хотите, – парировал Штадлер. – Я больше ни слова не скажу без адвоката.
* * *
Когда Боденштайн с Пией свернули в тупик к дому Дирка Штадлера, их чуть не сбила с ног какая-то женщина, которая быстро прошла мимо них с опущенной головой и повернула за угол. В желтоватом свете уличных фонарей Пия с удивлением узнала в ней бухгалтера Эрика Штадлера.
– Фрау Фелльманн?
Женщина испуганно обернулась и остановилась. У нее опухли глаза, а лицо мокрое от слез.
– Я… я была у господина Штадлера, чтобы отдать ему ключи от офиса, потому что я за весь день так и не смогла дозвониться Эрику, – объяснила она. – Вообще-то вчера был мой последний рабочий день в фирме, но он мне твердо обещал, что сегодня мы еще выпьем вместе шампанского. Я закончила годовой баланс – совершенно одна, так как мой шеф бросил меня на произвол судьбы! Он мне даже ни разу не позвонил!
Она неожиданно разразилась слезами, глубоко обиженная и разочарованная.
– Как давно вы работаете у Эрика Штадлера? – поинтересовалась Пия.
– Я работала у него с самого начала! – всхлипнула Франка Фелльманн. – С октября 2009 года. Сначала только на полставки, но дела пошли по-настоящему удачно, и Эрику потребовался бухгалтер на полный рабочий день. – Она порылась в сумочке, вытащила пачку бумажных носовых платков и громко высморкалась. – Главным образом я следила за тем, чтобы клиенты оплачивали счета. Господа компьютерные гении не любят думать о таких обыденных вещах.
Она горько засмеялась, но тут же, не удержав лица, зарыдала.
– Эрик всегда был великолепным шефом, и мне доставляло удовольствие участвовать в развитии фирмы, но сейчас… дальше так продолжаться не может. У меня есть сын, который нуждается во мне, а в фирме вот уже несколько месяцев всем занимаюсь я одна. С тех пор, как это случилось с сестрой шефа.
– Вы знали его сестру? – спросил Боденштайн.
У нее на лице промелькнуло еле уловимое выражение недовольства.
– Да, конечно. В фирме все всегда происходило с участием членов семьи. Мы часто вместе что-то отмечали, и Хелен всегда присутствовала при этом.
– Что она была за человек?
Франка Фелльманн чуть задумалась, потом опять начала плакать.
– О мертвых плохо не говорят, я это знаю, – вырвалось у нее. – Но Хелен была настоящей стервой. Все с ней церемонились, но пара пощечин, пожалуй, больше помогла бы ей, чем вечная тактичность окружающих. Если вам интересно, Хелен терроризировала и уничтожала семью своей одержимостью историей с матерью.
Боденштайн и Пия быстро переглянулись, но не стали останавливать поток красноречия Франки Фелльманн.
– Любое веселье на каком-нибудь празднике или вечеринке с грилем завершалось тем, что она вспоминала свою мать. Настроение у присутствующих портилось, а она становилась центром внимания. Эта ее страсть ко всеобщему вниманию была у нее просто болезненной. Иногда у меня возникало ощущение, что она наслаждалась этой ролью и тем, как она умела манипулировать всем своим окружением. Однажды я сказала ей, что ей нужно пройти курс лечения, так она набросилась на меня как фурия. После этого она со мной больше не разговаривала. Она смотрела сквозь меня, словно я из стекла!
– Чем Хелен занималась? Она тоже работала в фирме брата? – спросила Пия.
– Возможно, она этого хотела, но она ведь ничего не умела! – возразила фрау Фелльманн пренебрежительно. – На некоторое время шеф посадил ее на телефон, но она даже с этим не справилась. Она приходила, когда хотела, разговаривала по телефону по личным делам, была абсолютно ненадежной. Однажды я сказала: она или я! Конечно, у меня совершенно испортились отношения с ней и Йенсом-Уве, но после этого дела фирмы снова наладились, и это было для меня самым главным.
Франка Фелльманн ревниво относилась к Хелен Штадлер, она ее ненавидела, но после ее смерти для нее ничего не изменилось. Сестра ее шефа в конечном счете окончательно разрушила все даже мало-мальски значимое для фрау Фелльманн.
– А что она делала потом?
– Понятия не имею. Поступила в университет. Вроде на факультет социологии или психологии, но так его и не закончила.
– Где она жила?
– Здесь, с отцом. – Фрау Фелльманн кивнула головой назад. – Она не хотела уезжать, хотя у Йенса-Уве была довольно большая квартира.
– Вы знаете ее друга Йенса-Уве Хартига?
– Да, конечно. Странный тип, – она промокнула лицо над глазами тем самым бумажным платком, в который только что высморкалась, – с сильно выраженным синдромом добряка. Он видел только Хелен, постоянно вертелся вокруг нее, опекал – одним словом, делал для нее все, так же как шеф и его отец. Но что мне действительно казалось полным безумием, так это то, что оба постоянно говорили о прошлом, как два постояльца дома престарелых! Они жили только вчерашним днем. Йенс-Уве, вместо того чтобы помочь Хелен сориентироваться в жизни, еще больше укреплял ее фантазии!
– Они ведь хотели пожениться, не так ли?
– Да. В начале октября. Они хотели венчаться и зарегистрироваться в Кидрихе, откуда Йенс-Уве родом. Я занималась распечаткой приглашений, поэтому знаю. Мне кажется, втайне они все были рады – Эрик, его подруга и его отец, потому что они в этом случае снимали с себя ответственность за Хелен, с которой было столько проблем.
Она опять всхлипнула.
– У меня скверное чувство, как будто я бросила его и других на произвол судьбы, но я просто не могу продолжать все это. Уже несколько недель он почти не появляется в офисе и не говорит, где пропадает, и не отвечает по мобильному. Это не работа! И сейчас он не пришел даже в мой последний рабочий день, хотя еще вчера клятвенно обещал!
– Он был вчера в офисе? – спросила Пия.
– Нет. Последний раз я видела его перед Рождеством, – ответила Франка Фелльманн.
– Он сказал, где он был? Может быть, он уезжал за границу?
– Понятия не имею. Он мне вообще ничего не сказал.
У нее в сумочке зазвонил мобильный телефон. Она достала его и посмотрела на дисплей.
– Сын, – сказала она извиняющимся тоном, вытирая слезы. – Мне надо заехать за ним к другу.
– Еще один вопрос, – попросила Пия. – Вы случайно не знаете, Йенс-Уве Хартиг – стрелок?
– Вы имеете в виду, умеет ли он стрелять? – Франка Фелльманн немного растерялась, потом ее лицо просветлело. – Нет, извините, не знаю.
* * *
– Почему вы в последний раз рассказывали нам небылицы? – спрашивала Пия Дирка Штадлера некоторое время спустя, стоя перед ним. Он разобрал рождественскую елку, поставил ее на террасе и теперь пылесосил.
– Какие еще небылицы? – Штадлер удивленно посмотрел на нее. Он прошел, опираясь на трость, к креслу, сел и стал массировать ногу.
– Про тот день, когда умерла ваша жена. Все было совсем не так, как вы рассказывали.
– Ошибаетесь. Зачем мне рассказывать что-то другое?
– Потому что вам заплатили за молчание, – ответила Пия. – За то, чтобы вы сдались, держали язык за зубами и никому не рассказывали, что ваша жена была еще в сознании, когда сын пытался ей сделать искусственное дыхание и привести в чувство. Сколько вы за это получили?
Это была смелая интерпретация того, что им рассказал Эрик Штадлер, но Пия действовала по наитию и ждала решительного отпора, но Штадлер только вздохнул.
– Пятьдесят тысяч евро. Но то, что вы говорите, полная чепуха. Эрик не мог помочь моей жене. Она была без сознания и ни на что не реагировала.
– Откуда вы знаете? Вас ведь не было рядом.
– Эрик мне сам это рассказывал, – ответил Штадлер.
– Правда и справедливость обошлись вам в пятьдесят тысяч евро?
– Кажется, вы не понимаете. – Штадлер пожал плечами. – Никто не сделал ничего предосудительного. Но тесть не соглашался с тем, что именно он дал разрешение на изъятие органов. Он непременно хотел подать жалобу и уговорил меня сделать это, причем с самого начала эта затея была бесперспективной. У оппонента была его подпись на заявлении о согласии, и поэтому я бы наверняка проиграл процесс. Мне предложили деньги, если я отзову иск. Я согласился. Войдите в мое положение. У меня просто больше не было сил. Безнадежный иск к больнице, который, возможно, растянется на годы и разорит меня в финансовом отношении! Кирстен это все равно не вернет! Мне надо было найти новую работу и заботиться о детях, прежде всего о Хелен, которой тогда как раз исполнилось пятнадцать лет. Я пошел на компромисс и взял деньги. Так я, по крайней мере, смог обеспечить Эрику и Хелен стартовый капитал для будущей жизни.
– На чем основывались ваши претензии? – спросил Боденштайн. – Откуда у вас была информация о том, что что-то пошло не так, как планировалось?
– Я ведь дал вам дело, – ответил Штадлер.
– Но мне бы хотелось знать это более точно, – настаивал Боденштайн.
– Я не хотел жаловаться. – Штадлер осторожно вытянул ногу и поморщился. – Ради детей я решил закрыть эту тему и прекратить вместе с ними оплакивать их мать и размышлять над ее смертью. Но мой тесть просто не давал мне покоя. Он был как одержимый, строил нелепые теории заговора, и Йенс-Уве лил воду на его мельницу, что-то рассказывая ему.
– Минутку, – прервал его Боденштайн, – господин Хартиг сказал, что он познакомился с Хелен всего четыре года назад. Как он мог тогда что-то рассказать вашему тестю?
Штадлер в замешательстве поднял глаза.
– Возможно, он действительно познакомился с Хелен позже, но тещу и тестя он знал уже давно, по группе помощи, на которую они вышли вскоре после смерти Кирстен. Он рассказал им о том, что сам недавно пережил, что какие-то исследования были сделаны с нарушением сроков, что не было протоколов о проведении операций или что их сознательно сфальсифицировали врачи. Он был очень убедителен, и я наконец решился подать иск. В дальнейшем эта тема доминировала в нашей семье в течение месяцев и даже лет. Раны не заживали. Никто, кроме меня, не замечал, как страдала от этого Хелен. Она была подростком в пубертатном периоде, очень чувствительная и ранимая, но в то же время с радикальными взглядами, как это часто бывает с подростками в этом возрасте. Она была твердо убеждена в том, что врачи намеренно не спасли ее мать, чтобы получить ее органы.