Не было ни малейших сомнений в том, что и это убийство совершил «таунусский снайпер», и главный комиссар Гельмут Мёллер из Дармштадта, который обычно не занимался убийствами, но этой ночью, к несчастью, дежурил, был чрезвычайно рад, что может передать дело Боденштайну. Он разъяснил ситуацию и согласился с тем, что Боденштайн вызовет собственных экспертов.
– Ужасно, – постоянно повторял он. – Просто ужасно. Я еще никогда не видел ничего подобного. Быть застреленным на глазах у детей и жены.
Зазвонил мобильник Пии. Кристоф! Она отошла чуть в сторону и ответила на звонок.
– С Новым годом, дорогая! – радостно крикнул он в трубку. – У вас опять проблемы с мобильной связью?
– Кристоф, – сказала Пия, – тебя тоже с Новым годом! Я сейчас, к сожалению, на работе. Снайпер совершил очередное убийство. Давай я тебе перезвоню.
– О господи, бедняжка! – ответил Кристоф сочувственно. – А я думал, что вы с Ким уютно устроились дома и пьете шампанское. Конечно, позвони позже. Думаю о тебе!
– А я о тебе. И скучаю!
Пия глубоко вздохнула, внутренне подготовившись ко всему, что ждало ее в ближайшие часы, и последовала за шефом в дом. Ее опять ожидали ужас непонимания, боль, неизмеримое отчаяние, крики, слезы. Она уже едва могла это выносить. Боденштайн ощущал примерно то же самое, она это видела по глубоким складкам, которые в последние дни пролегли на его лице. Никому не под силу бесконечно выносить такую нагрузку, и не зря была предусмотрена психологическая помощь для лиц, оказывающих первую помощь, и полицейских, так как душевные страдания родственников не проходят бесследно даже для самых опытных среди них, прошедших огонь и воду.
Мощный прожектор, расположенный наверху под коньком крыши и реагировавший на датчик движения, ярким светом освещал труп Ральфа Гессе. Мужчина лежал на террасе перед белой каменной стеной, и вид его был ужасен. Кровь, мозговое вещество, осколки костей разлетелись до стены дома. Пуля попала прямо в лицо и вышла наружу, снеся полголовы.
Пия осмотрелась. Она увидела ракеты в пустых бутылках из-под вина, которые были воткнуты в землю еще не оформленного сада, разбитую бутылку из-под пива на терракотовой плитке. Позади соседнего незастроенного участка возвышалась коробка будущего двухквартирного дома.
– Вероятно, он стрелял из того строящегося дома, – предположила она. Боденштайн не отреагировал. Он стоял молча. Сунув руки в карманы пальто, подняв плечи и сжав губы в узкую полоску, он пристально смотрел на погибшего, лежавшего у его ног.
– Что может заставить казнить пять человек таким ужасным способом? – спросил он. – Убийство и нанесение смертельного удара в состоянии аффекта я до определенной степени еще могу понять, но такое… Планомерное, точно рассчитанное убийство характерно лишь идеологически ослепленным террористам.
Он поднял голову, и взгляд его замер.
– Мне всегда удавалось сохранять внутреннюю дистанцию, но на сей раз я на это не способен. Сейчас то, что сделала эта свинья, я воспринимаю как личную трагедию. Он издевается над нами, посылая эти сообщения! Если мы его задержим, горе ему!
Пия тронула его за плечо. Она понимала, что в нем сейчас происходило, и ощущала тот же гнев и бессилие, что и он.
– Давай поговорим с женой, – сказала она и с ужасом вспомнила июльский день два года назад.
Никогда не забудет она тот всепоглощающий страх, когда она обнаружила на дороге, ведущей к дому, мертвых собак и истекающего кровью Кристофа на полу в кухне, а чуть позже поняла, что была похищена внучка Кристофа Лилли. Для нее все закончилось благополучно, по крайней мере, в отношении Кристофа и Лилли, но Беттина Каспар-Гессе никогда больше не сможет обнять своего мужа, никогда больше не сможет рядом с ним заснуть и проснуться.
– Да, – кивнул решительно Боденштайн. – Пойдем.
Они вошли в дом через открытую дверь, выходящую на террасу. Телевизор по-прежнему работал, люди весело праздновали Новый год у Бранденбургских ворот. Боденштайн взял со стола пульт и выключил телевизор. Обеденный стол был убран не полностью, на кухне стопкой стояла грязная посуда, посудомоечная машина была открыта. На подносе стояли четыре бокала и открытая бутылка шампанского.
Темноволосый мужчина лет сорока пяти разговаривал с одним из полицейских и потом вошел в дом.
– Меня зовут Дариус Шеффлер, – представился он. – Мы с женой встречали Новый год у Ральфа и Беттины. Я как раз помогал отвести детей к соседям.
И хотя мужчина явно тоже пребывал в шоке, он отвечал на все вопросы, которые ему задавали Боденштайн и Пия. Шеффлер вместе с Ральфом Гессе готовили на террасе фейерверк, потом он пошел в дом, чтобы помочь женщинам открыть шампанское.
– Зазвонил телефон, – вспоминал он. – Беттина спросила, кто бы это мог быть в такое время, и Ральф крикнул, что это, наверное, ее родители. Она взяла трубку, ответила, потом сильно побледнела и закричала: «Ральф, Ральф! Иди сюда!», и потом… потом… я… я повернулся и увидел, как голову Ральфа… просто… вдруг снесло. Она полетела к стене, и… кровь… кровь брызнула вверх фонтаном.
Он замолчал, хватая ртом воздух сквозь рыдания, но при этом сохраняя хладнокровие.
– Кто-нибудь, кроме вас, это видел? – спросила Пия.
– Да, мы все, – подтвердил Дариус Шеффлер. – Когда Беттина закричала, мы все повернулись к Ральфу.
– Дети тоже?
– Нет, они как раз надели куртки, и я их вовремя успел схватить и удержать, чтобы они не выскочили на улицу. Они ничего не видели.
– Где ваша жена? – спросила Пия.
– Наверху, у Тины. Детей я отвел к соседям напротив, чтобы они при всем этом не присутствовали.
– Это хорошо. – Пия чуть улыбнулась. – Спасибо за информацию. Сообщите, пожалуйста, кому-нибудь из моих коллег ваши личные данные, мы еще свяжемся с вами.
Они поднялись по лестнице на второй этаж. Навстречу им шел врач «Скорой помощи», который, понизив голос, объяснил, что женщина находится в состоянии сильного шока, но отказалась от его помощи.
– Там с ней ее подруга, – сказал он. – И родители тоже едут сюда.
– Можно задать ей несколько вопросов? – спросила Пия.
– Если это необходимо. – Врач был не в восторге от намерения полицейских, и Пия чувствовала себя еще более скверно, чем если бы ей надо было сообщить о смерти.
– Подождите, пожалуйста, здесь, – попросила Пия врача. – Возможно, вы еще понадобитесь.
Беттина Каспар-Гессе сидела неподвижно на кровати в спальне на втором этаже. Она не плакала и была как будто парализована. Ее подруга сидела рядом с ней, обняв ее за плечи.
– Фрау Каспар-Гессе, мне очень жаль, но нам необходимо задать несколько вопросов, – сказала Пия после того, как она представилась сама и представила Боденштайна. – Хорошо?
Идиотский вопрос. Конечно, в этом не было ничего хорошего, но это была ее обязанность – задавать вопросы, даже если это не совпадало с ее желанием.
– У нас есть основания предполагать, что ваш муж стал жертвой снайпера, который застрелил уже четырех человек, – продолжала Пия, хотя женщина не реагировала на ее слова. – Поэтому нам необходимо знать, не имели ли вы или ваш муж какого-либо отношения к Франкфуртской клинике неотложной помощи, а, может быть, имеете и по сей день.
Беттина Каспар-Гессе медленно подняла голову и с недоумением пристально посмотрела на Пию, потом чуть заметно кивнула.
– Я там когда-то работала, – ответила она тихо. – До моей первой беременности. Почему вы об этом спрашиваете?
– Кем вы там работали? – спросила Пия, не отвечая на ее вопрос.
– Координатором в отделении трансплантологии, – ответила Беттина Каспар-Гессе с застывшим лицом. – Семь месяцев, потом забеременела.
– Вы помните пациентку по имени Кирстен Штадлер? Она поступила в клинику 16 сентября 2002 года с кровоизлиянием в мозг, потом она умерла, и была проведена эксплантация органов.
Беттина Каспар-Гессе кивнула.
– Да, я помню ее очень хорошо, так как накануне я узнала, что беременна. – Улыбка дернулась у уголков ее рта, но тотчас вновь исчезла. – Что означают эти вопросы? Почему вас это интересует? Какое отношение это имеет к случившемуся?
Ее голос сорвался.
– Вы помните имена коллег и врачей, которые тогда были вовлечены в историю с Кирстен Штадлер? – спросил Боденштайн.
– Я… я не помню… это было так давно. – Беттина Каспар-Гессе ломала пальцы. – Моим шефом был профессор Рудольф. Еще был доктор Яннинг из реанимационного отделения и доктор Бурмейстер. Он был тогда заведующим отделением трансплантационной хирургии и совершенно обезумел, как коршун. Он был готов меня просто уничтожить, потому что родственники пациентки не хотели подписывать заявление о согласии на эксплантацию. Тогда я положила перед ними бланк и сказала, что это всего лишь направление на госпитализацию.
Пия и Боденштайн быстро переглянулись.
– Врачи требовали от меня, чтобы я убедила родителей пациентки дать согласие на эксплантацию органов, если потребуется, любыми средствами, потому что времени оставалось очень мало, и у них был пациент, которому срочно было нужно донорское сердце. Я сделала и это, ведь это была моя работа, а в тот день я пребывала в эйфории и хотела быть особенно исполнительной. Потом муж пациентки подал иск на клинику, но чем все закончилось, я не знаю, так как была в декретном отпуске…
Она замолчала и смотрела широко раскрытыми глазами то на Боденштайна, то на Пию и вдруг, кажется, все поняла.
– Нет, – прошептала она в ужасе. – Нет! Этого не может быть. Пожалуйста, скажите мне, что это не связано с тем, что мой муж… мой муж…
Пару секунд она сидела молча, с застывшим взглядом, потом высвободилась из рук подруги, упала на колени и, ударяя кулаками об пол, стала кричать. Она кричала и кричала, пока ее голос не стал походить на нечто нечеловеческое. В комнату вбежал врач и недобро посмотрел на Пию.
– Достаточно вопросов, – прошипел он укоризненно, как будто Пия делала это из чистого удовольствия. Ничего не сказав, она повернулась и вышла. Чувство вины в смерти мужа не покинет Беттину Каспар-Гессе до конца ее жизни.