– Я рад, – говорит Завалишин, – что не открылся тебе, что ты совсем остался в стороне.
– Значит, ты был с ними?.. И думаешь – уже не откроется?
В этот момент Завалишин с ужасом вспоминает сгоряча сказанное не одному Рылееву: "Уничтожать надо с головы – убить императора и всю фамилию". Чёрт знает как это вышло, что он стал выразителем крайней революционности. Он опять тускло говорит:
– Кто знает… Мы довольно жалкие заговорщики. Все друг на дружку показывают. – Он спохватывается: – Но не здесь об этом толковать. Остановишься у меня? Я живу у графа Остермана, это обеспечивает солидность репутации, – он жалко усмехается.
Павел берёт со стола медную пушечку, катает её по подоконнику и молчит.
"Жалкий Дмитрий. В последний раз с ним. А те флоту были нужны".
– Во всяком случае, над тобою не висит подлый страх, – прорывается жалобой Завалишин. – Какую уже ночь совсем не сплю.
Павел будто не слышит, тихо говорит:
– Надежды были, что руководителями флота нашего станут образованные патриоты. А теперь… Медная пушечка падает на пол.
– Разбились надежды?
– И разбились и живут. Туманно! Вот пойду в плавание, разберусь.
Но до плавания ещё далеко. В Адмиралтействе какие-то новые люди, и они всего больше озабочены докомплектованием офицеров в Гвардейский экипаж, где минувшие события сделали в списках изрядные плеши. Младший братьев Нахимовых, Сергей, только что произведённый в лейтенанта не в очередь (а какие у него заслуги для этого?), горячится и злится на нескладного упрямца. Разве можно раздумывать в таком случае? Разве часто подвёртывается такое счастье?
Нахимов 1-й слушает и не слышит Нахимова 3-го. Можно ли жадному до лёгкого успеха Серёге объяснить, что гвардейские и истинные моряки идут разными дорогами в жизни. Кто в стенах корпуса и на кораблях, приписанных к Кронштадту и Севастополю, не знает, что в своё время Ушаков отказался командовать царской яхтой, предпочёл тяжёлую стройку в Херсоне, даже борьбу с чумою. И кто не брал в пример поведение Сенявина, столь же славного флотоводца и потомка флотоводцев, который пренебрёг блестящей жизнью гвардейца для трудов и боев в море!
Ещё из отпуска Павел Степанович писал Михаилу Рейнеке. С другом можно было беседовать откровенно, насколько, разумеется, в опасное время решались доверять мысли бумаге, которую может читать осведомитель Третьего отделения канцелярии его величества.
"Да, я кандидат Гвардейского экипажа. Но ты всегда знал мои мысли и потому можешь судить, как это мне неприятно… Употребляю все средства, чтобы перевестись в Архангельск или куда-нибудь, только не в Гвардейский экипаж".
Когда Нахимов так решительно объявлял о готовности драться за свою судьбу, он торчал в Белом, застигнутый непогодой. Сидел перед окошком, дышал на стекло в прихотливых зимних узорах. За окном было так бело, будто сугробами вокруг деревьев и на крышах, дымившимися сейчас в вихрях позёмки, Белый хотел оправдать своё название. Павел Степанович глядел тогда в прогретый овал и думал, что Михаил очень счастлив. Со свойственной ему размеренностью, вероятно, готовит для нового плавания инструменты и лекарства, книги, карты и одежды, и вот по такому пути отправится в Архангельск. Он думал, что хорошо бы стать хоть помощником Михаила в деле заполярных описей. Составлять указания мореплавателям в суровых водах, какие на многие тысячи вёрст простёрлись на севере родины, – вот задача, которой хватит на всю жизнь.
Тогда ещё у него была надежда, что Лазарев, его кругосветный руководитель, засвидетельствует морские способности и знания лейтенанта Нахимова для гидрографии. Но он не решился писать Михаилу Петровичу, осведомлённый о болезни капитана. Потому же в письме не просил Рейнеке сказать Лазареву о своих желаниях.
И вот теперь в Петербурге, с опозданием на многие недели, однако надо было начинать хлопоты непременно с Михаила Петровича. А вдруг поздно? А вдруг Лазарев после ареста Вишневского, и особенно в связи с арестом Завалишина (так и не успевшего переменить галс), не захочет хлопотать о лейтенанте из той же "крейсеровской" молодёжи…
На несчастье, конечно, Рейнеке уже укатил в Архангельск с казённым обозом. Добиваться встречи с Лазаревым надо было самостоятельно. И скорее. Лед подтаивал и чернел, впитывая раструшенную солому и конский рыжий навоз, когда Павел Степанович ехал в начале апрели из Кронштадта на важное для него свидание и в вешней свежей чистоте неба над Невою искал себе поддержку против невесёлых ожиданий.
И вдруг всё оказалось удивительно хорошо. Его служба была уже решена, и именно капитаном первого ранга Лазаревым, выдвигавшимся на один из важнейших постов во флоте…
Ещё не закончено было следствие о выступлениях против монархии в Первой армии и на Сенатской площади, ещё со всех концов России доставляли в Петербург оговорённых и скрывшихся членов тайных союзов, ещё неистовствовал за дверьми следственного комитета император, помазанный на царство кровью расстрелянных солдат и матросов, но уже другие события занимают общество столицы.
В Петербург приезжает чрезвычайный посол Великобритании, герцог Веллингтон[40], и с ним ведутся переговоры о совместном выступлении против Турции. Оживлённо обсуждается откровенное заявление победителя под Ватерлоо, что "вопрос о турецком наследстве было бы легко решить, если бы в Турции было два Константинополя", и твёрдый, будто, ответ государя, что он не сделает шага к отступлению там, где дело идёт о чести его короны.
Совсем недавно важные сановники, повинуясь общему курсу Александра, пожимали плечами, когда заходила речь о борьбе греков за независимость. Ещё недавно ободряли гнев покойного императора на графа Каподистрия[41], отставленного от должности министра иностранных дел за симпатии к греческим повстанцам. Недавно были выключены личным рескриптом царя Александра из русской военной службы братья Ипсиланти[42] за предводительство теми же греческими повстанцами.
Теперь говорят, что покойный "император по слабости уступал на Веронском конгрессе и Петербургской конференции проклятому Меттерниху, и что Россия не может не вступиться за своих единоверцев, и что Каподистрия лучший блюститель русских интересов на Востоке.
В кругах молодых офицеров вести о предстоящей войне встречают со смутной надеждой, что помощь греческой революции как-то облегчит судьбу разгромленных участников выступления 14 декабря…
Главный морской штаб в этом году проявлял необычную хлопотливость в подготовке судов к летней кампании. Много офицеров, ранее назначенных к описи берегов, приказом министра возвращены на корабли Балтийской эскадры или посланы в Чёрное море. В охтенских и кронштадтских доках ремонтируют старые корабли и вооружают новые фрегаты. Закладывают ещё три линейных корабля, с предписанием закончить их постройку в один год. Наконец, рескриптом царя возвращён на службу адмирал Сенявин.
И так как для делания истории народов нужны, наравне с прославленными адмиралами, и безвестные мичманы и молодые лейтенанты, то в подготовку российского флота к большим средиземноморским событиям был включён не мечтавший об этом Павел Нахимов.
Едва его возок въехал на Пантелеймоновской улице во двор, где проживал лейтенант Бутенёв (здесь Павел Степанович хотел надеть парадный сюртук для визитов), как хозяин ошарашил его:
– И незачем тебе сегодня ходить. Послано Михаилом Петровичем приказание быть тебе у него в пятницу, и уже со всеми вещами, для отправления вкупе со мною, с Домашенко и Путятиным в Архангельск.
– Да ты что, шутишь? И почему с вами? Разве вас привлекла работа в северных морях, с Врангелем и Рейнеке?
– Иные следуют на свирепый Север, чтобы оказаться на сладостном Юге, загадочно ответил Бутенёв. Но он не обманывал. В его добром, красном от радости и довольства лице, в его светлых смеющихся глазах можно было прочитать: знает, и знает что-то важное, определяющее жизнь лейтенанта на многие годы.
– Не томи, Иван, не томи, рассказывай, – взмолился Нахимов.
– В Архангельске строят новый линейный корабль "Азов". Капитан – Михаил Петрович. Мы – его офицеры. А вообще надо понимать – гре-че-ски-е дела.
– Неужто будет война с Турцией?
– Сенявин пятнадцать лет в отставке был. Даже в двенадцатом году его, флагмана, продержали в начальниках ополчения тыловой губернии. А теперь сам государь просил вернуться на флот. Его имя нужно, равно для турок и для всей Европы.
– Если война, оно нужно нам, морякам России прежде всего, как имя победоносного вождя и продолжателя ушаковских нововведений в руководстве сражениями, – возразил Нахимов.
На какое-то время Павел даже забыл о своей личной радости. Действительно, появление на флоте Сенявина – важнейшее событие. Господа Траверсе и Моллеры не могли помешать изустным передачам о жизни опального флотоводца. Из поколения в поколение рассказывают, как Потёмкин доверил молодому Сенявину крейсерский отряд для набега на анатолийские берега. Повествуют также, будто долгое время Ушаков-младший, а потом первый черноморский флагман – ревниво относился к этому успеху Сенявина, считал последнего самонадеянным аристократом и вплоть до штурма Корфу старался держать на третьих ролях. Но потом всё же Сенявин стал его правой рукой, и, когда Ушакова отозвали, Сенявин блестяще продолжил как в войне, так и в политике подвиги созидателя республики Ионических островов. С такой же смелостью и дальновидностью действовал в адриатических водах и помогал освобождению южных славян на островах, в Рагузе и Боко-ди-Каттаро.
– Да, большие перемены, Иван, – произносит после паузы Павел Степанович. – И, значит, я сегодня же ночью обратно в Кронштадт за вещами.
Михаил Петрович Лазарев, назначенный командиром "Азова", решил сохранить по возможности своих проверенных офицеров. Конечно, не будет Вишневского и Завалишина, государственных преступников, и он не возьмёт чересчур грубых, негибких в обращении с матросами Куприянова и Кадьяна. Нет, Лазарев не любил либеральства; он получил подготовку на британских кораблях, где вовсе нет места проявлениям чувств, где господствуют кулак, плеть и кандалы для непокорного матроса. Но если его офицеры, чуждые опасному вольнодумству, могут обходиться без кулачной расправы и без кошек, отлично. Пусть остаётся страх вмешательства капитана, благодетельный страх перед существом, которое в непосредственные отношения с матросами не вступает.