Как видно было из опыта "Крейсера", лучше, если наказания редки, если ими не злоупотреблять…
Молодые офицеры расположены к службе под командованием Лазарева не меньше, чем он к ним. Не так уж много в российском флоте образованных в морских науках старших офицеров, и к тому же трижды водивших корабли в кругосветное плавание. Есть капитаны, которые дальше Гогланда на кораблях не плавали, а десанты высаживали только в Стрельне, на огороды маркиза Траверсе…
Путятин, который превосходно знал, что способствует карьере, а что ей во вред, определил положение очень точно:
– Да, друзья, половина офицеров Гвардейского экипажа, рвётся на наши места.
Саша Домашенко услышал его, покраснел и вспыхнул. Нельзя ведь о всех плохо думать!..
– Мне кажется, – и он ищет у Павла поддержки, и его карие глаза даже увлажняются от чувства обиды за коллег по службе, – мне кажется, – повторяет он, – что многие прослышали о нововведениях в устройстве "Азова". Каждому приятно служить на корабле, в котором виден завтрашний, а не вчерашний день флота.
Павел был рад поддержать застенчивого Домашенко:
– И если ещё на "Азове" будет в плавании адмирал, какой простор для офицеров, желающих учиться!
На это Бутенёв и Путятин ответили смехом. Неужто Павел воображает, что адмиралы разъясняют младшим офицерам, для чего они отдали то или другое приказание или делятся вслух своими соображениями об обстановке?!
Павел пожимает плечами. Пусть считают сказанное им чепухой. Он намерен учиться и не упускать ни одной возможности…
И Михаил Петрович именно это угадывает в косноязычных, стеснённых фразах лейтенанта, когда Нахимов в назначенное время является к нему с рапортом.
Павлу Степановичу было время собраться с мыслями в гостиной Лазарева. Знакомый денщик ввёл его и сейчас покинул, призванный требовательным женским голосом. Он ждал, что Михаил Петрович вот-вот войдёт, и даже на реку, по которой неслись, обгоняя друг дружку, синеватые плоские льдины, смотрел украдкой. Казалось, будет неуважительно, если капитан увидит его со спины. А между тем Лазарев не шёл, и доносился звон посуды из столовой, в которой было общество, болтавшее непринуждённо по-французски, женское общество, и судя по мелодичности голосов – молодых женщин. Павел Степанович испугался, дерзнув подумать, что сейчас его пригласят и познакомят с барышнями. Хотя в новом зелёном сюртуке он выглядел порядочно, но задача вступить в беседу с дамами казалась невозможным искусом. У него не было умения объясняться, тем более по-французски, с особами женского пола, хотя он читал и по-французски и по-английски бегло.
Впрочем, страх попасть в общество дам оказался напрасным. Денщик явился вновь и объявил, что Михаил Петрович уже дожидается в кабинете.
Разговор начался, естественно, с вопросов о семье. Михаил Петрович с запозданием посочувствовал потере молодыми людьми отца. Он так и сказал "молодыми людьми", хотя Николай и Платон Нахимовы почти сверстники Лазарева 2-го. Но Михаил Петрович становился руководителем общества через высшие посты на флоте и, следовательно, отставших и отставных в сравнении с собою мог считать "молодыми".
– Так Николай пустил корни на природе. А вы?
Павел Степанович на это ответил, что рад своему назначению. Особливо потому, что никогда не намерен расставаться с флотом. Деятельность помещика ему совсем не по вкусу.
Лазареву, очевидно, понравилось стремление молодого человека отдать все силы службе. Не поленился вытащить из стола чертежи разных линейных кораблей последнего времени и, тыча в них холёным ногтем, доказал преимущества "Азова" против самоновейших иностранных образцов.
– Что значит подхватывать первостепенные методы в корабельной архитектуре? Я думаю, это – обязательство не успокаиваться на самых отличных достижениях. Поставим себе это за правило в службе, Павел Степанович. Наш академик Платон Гамалея[43] в своё время обнаружил прогресс в теории и практике кораблестроения у шведа Чемпена. Хорошо, его идеи у нас использованы сколь возможно. Но вот нынче по "Азову" получается, что свет не только в чужом окошке. Познакомитесь на архангельской верфи со строителем Ершовым и увидите – мы теперь в корабельную архитектуру вносим своё, русское слово.
Михаил Петрович даже позавидовал своему лейтенанту. Ничто его не держит в Петербурге. Может хоть завтра отправляться.
– Роты не укомплектованы, – напомнил Павел Степанович.
– Да, это моя беда, – вздохнул Лазарев. – Но уж так и быть, лично вас пущу на верфь без роты. А месяца через два-три и сам поспешу. В будущую навигацию "Азов" должен быть в Кронштадте.
Белые короткие ночи на островах Северной Двины, и все двадцать часов, что светло, стоит шум работ в доках. Не в пример прежним годам, "Азов" и "Иезекиил" строят с исключительной быстротой. Корабли заложены в сентябре 1825 года, а в июне 1826 года они уже должны быть на воде и начнётся их вооружение для летнего плавания в Кронштадт. И всё же Павел, когда в первый раз видит решетчатый кузов "Азова", сомневается в возможности уложить работу в такие короткие сроки. Он осторожно спрашивает:
– Сколько времени, господин Ершов, потребно для обшивки интрюма?
– На внутреннюю обшивку? – Ершов довольно улыбается и, обтирая выпачканные смолой руки, заявляет!
– А её совсем не будет.
Сложное дело – постройка военного корабля. Раннее средневековье не знало особых кораблей для войны. Ещё и каравеллы Колумба одинаково годились для торговых плаваний и морских сражений. Но в 1500 году французские судостроители изобрели орудийные порты и тем положили начало новому роду кораблей. Благодаря орудийным портам оказалось возможным, не нарушая остойчивости кораблей, во много раз увеличить судовую артиллерию и вес её залпа. На палубе "Санта-Мария", самой крупной из каравелл Колумба, помещались только две бомбарды, стрелявшие десятифунтовыми чугунными ядрами. А через сто лет английские, испанские, французские и голландские корабли имеют бортовые батареи в два и три яруса. В семнадцатом веке уже ни одно вооружённое торговое судно не может тягаться с кораблём, специально выстроенным для войны.
Затем борьба за морское могущество, в которой Англия последовательно сокрушает морские силы Испании, Голландии и Франции, вызывает новые усовершенствования судов. Складываются типы кораблей с особыми назначениями: фрегаты для крейсерской войны, корветы и бриги для разведывательных действий, связи в море и эскортирования торговых судов. Линейные корабли составляют ядро этих выросших военно-морских флотов. На линейных кораблях, в трёх ярусах закрытых батарей, размещают от 80 до 120 пушек.
Под парусами ходят теперь грозные пушечные форты, и морское сражение флотов становится жестокой артиллерийской дуэлью, а абордажный рукопашный бой отходит в прошлое. Инженеры-кораблестроители уже не могут ограничить свои расчёты вычислением должного сопротивления судов ударам воды и давлению ветров. Сила отдачи при бортовом залпе 40 – 50 орудий велика: она расшатывает весь набор корабля. Годность кораблей к трудной военно-морской службе проверяется теперь не только в штормовых походах, но и в способности выдержать сотрясения при стрельбе.
Из корпуса Нахимов вынес знания, что самой совершенной системой стройки кораблей является метод Чемпена.
Учёный шведский адмирал написал свой труд в восьмидесятых годах прошлого столетия, в екатерининское время; на этом трактате воспитывались три поколения морских офицеров и судостроителей флотов всего мира. В России ярым пропагандистом чемпенского метода был сам Платон Гамалея – академик, душа морской науки в корпусе. И потому Павел спрашивает Ершова:
– Это что-то новое?
– Да, изволите ли видеть, ныне Чемпена побоку. Я уже давно думал, как достигнуть наибольшей крепости при наименьшем весе. Давно предлагал генералу Курочкину свой расчёт. А в прошедшем году контр-адмирал Головнин поддержал меня…
– Вы что, господин Ершов, за границей учились? Ершов искренно хохочет.
– Какое там! Сызмальства здесь, адмиралтейский ученик. Да я вас помню, вы здесь были в двадцать первом году.
Павлу неловко. Он растерянно улыбается. Но Ершов уже тянет его обратно.
– А теперь посмотрите. – И тычет в корму, которую обшивают сейчас толстыми дубовыми досками.
– Круглая корма! Круглая корма меньше оказывает сопротивления обтекающему воздуху…
– И способствует ходу корабля! Как это просто, а никто не додумался, восклицает Павел.
Он оставляет Ершова поздним вечером и уносит в свою холостяцкую комнату толстую папку чертежей.
Несколько дней проходят у него в увлекательной работе. Он знакомится со всеми частями будущего корабля и его рангоута. Он бросает бумаги лишь для того, чтобы посмотреть отделку руля, забежать в кузницу, в такелажную мастерскую на испытание тросов. Корабль будет на славу!
А по ночам он читает французское сочинение господина Пукевиля о борьбе греков за свободу, о подвигах паликаров и клефтов Мавромихали, о смерти английского поэта лорда Байрона, об осаждённых Миссолонгах и крепко засыпает, положив щёку на ладонь. Он видит во сне то спуск "Азова", то морские бои в Архипелаге. И так проходят недели, и "Азов" уже действительно на воде, и приходит экипаж, и Нахимов будто забывает о том, что было минувшей зимой,
Но однажды Бутенёв и Домашенко остаются у Павла ночевать. Они выпивают за "Азов", за счастливое плавание и за всех плавающих и путешествующих, и неловко замолкают, потому что в одно время вспоминают товарищей с "Крейсера", которые сейчас в серых куртках арестантов.
– Вы видели? – наконец выдавливает Нахимов.
– Насмотрелись, – бормочет Бутенёв.
А Саша Домашенко глухо рассказывает:
– Тринадцатого июля казнили… моряков повезли в Кронштадт… Бестужева, Дивова, Арбузова, братьев Бодиско, Завалишина, Вишневского и Торсона. На большом рейде эскадра в строю, будто для баталии: матросы по реям, и тишина… Господи!.. Доставили на "Эмгейтен". Его, знаешь, Торсон вооружал… Сколько там нововведений, им придуманных. Каково на свой корабль арестантом!.. Прочитали приговор, сломали над каждым шпагу. Уже они не офицеры, не дворяне, в каторгу! Лишь Петю Бестужева рядовым