Надо помогать союзнику.
Лазарев распоряжается перенести часть огня нижних деков на эти корабли, и громы "Азова" усиливаются. Два пояса пламени тесно опоясывают корабль, вновь ползёт едкий густой дым, и словно наступает ночь, хотя всего четыре часа пополудни.
А турецкие фрегаты продолжают бить по "Азову" ядрами и книппелями. Треснула до нижнего дека грот-мачта, пришлось бросить за борт обломки бизани. Героическая помощь "Азова" союзнику ухудшила его собственное положение.
Всё это потому, что Кодрингтоновой диспозицией[49] не предусмотрено создание против наиболее важных пунктов турецкой линии мощных огневых соединений. Презрение к врагу вызывает излишние жертвы.
К счастью, французский линейный корабль "Бреслау" перестал мешкать на рейде. Его капитан выбирает место, где может быть всего полезнее. Он не задумался нарушить директиву флагмана, стал между "Альбионом" и "Азовом" и открыл губительный для турок огонь. Вступление в бой свежей силы спасает "Альбион" и избавляет "Азов" от необходимости рассеивать свои залпы. В то же время "Гангут" потопил турецкий фрегат, стоявший против него, и подходит ближе к "Азову". Он начинает палить по фрегатам, сражающимся против флагмана.
– Ур-ра, "Гангут"! – кричат матросы с Корниловым.
– Ур-ра, "Азов"! – отвечают гангутцы.
И эти клики, напоминая о русской славе в сражениях прошлого столетия, вливают новые силы в моряков.
Перелом начался, и теперь уже ясно, что конец боя близок. Корабли турок горят, и команды бросаются вплавь, стремятся к шлюпкам, спущенным судами второй и третьей линии турок. Но на кораблях соединённых эскадр никто не думает об отдыхе. Обстрелянные артиллеристы палят ещё чаще и попадают ещё вернее. Ещё полчаса, и по всей линии турки рубят якоря, выбрасывают суда на камни. Иные же в отчаянии и ярости зажигают свои корабли.
На верхнем деке "Азова" у грот-мачты после ранения Бутенёва распоряжается пальбой пушек Константин Истомин.
– Пли! – срывающимся на дискант голосом командует юноша, и в восторге взмахивает фуражкой.
– Братцы! Наддай! Тонет фрегат!
Матросы отвечают хриплым "ура" и вновь закладывают ганшпуги для поворота орудий.
Прошёл тот первый час, когда люди замечали опасность и страшились её. Исступление боя притупило все чувства, возбуждённые сначала падением неприятельских ядер, видом убитых и искалеченных тел, стонами раненых и непрерывным гулом канонады.
Близость победы укрепляет и растит общую ярость. Она делает молодых матросов одинаково со стариками ловкими и точными в движениях. Размеренно сгибаются артиллеристы над орудиями, работая банниками и пыжовниками. Их руки размеренно упирают ганшпуги под тяжёлые медные и чугунные тела пушек, перебрасывают ядра, картузы и пыжи, дёргают штерты.
Ещё один фрегат турок, получив широкую пробоину под кормой, круто поднял нос, валится на бок и уходит в воду.
– Ура! – снова кричит Истомин.
И в этот раз "ура" прокатывается по всему кораблю до шканцев, на которых стоит адмирал со штабом. Это не в ответ Истомину. Это потому, что на клотике "Бреслау" появился репетованный сигнал главнокомандующего.
"Отбой"!
Сражение кончилось.
Из всего турецкого флота уцелели один фрегат и два корвета, да шхуны под австрийским флагом, пощажённые союзными кораблями.
Сражение кончилось, но ещё долго бурые тучи дыма наплывают на соединённые эскадры. Гигантскими золотыми факелами горят суда, приткнувшись к берегу или беспомощно дрейфуя на воде.
Французы, русские и англичане спускают шлюпки и подбирают плавающих, цепляющихся за обломки врагов. От пушечных залпов ветер упал, и тысячи трупов покоятся на воде, притираясь к бортам шлюпок, задевают вёсла. В пять тысяч жизней обошлось упорство Ибрагим-паши…
Битва кончилась, служба продолжается. Офицерам должно распорядиться по уборке, поставить людей к помпам для отливания воды, к брандспойтам, чтобы смыть с палуб пороховую копоть и кровь. Надо последить за плотниками и конопатчиками, заделывающими разрушения. Обломки дерева, обрывки тросов летят за борт. Общий аврал!
Павел Степанович всё же выкраивает минуту и забегает в лазарет. Запах палёного мяса, удушливый запах крови и гниения шибает в нос, стесняет дыхание. Мгновение растерянно смотрит Нахимов на лекарей: они пилят, зашивают, копаются в рваных ранах. Сделав несколько нерешительных шагов, он спотыкается о ведро, наполненное человеческими обрубками. Ещё утром они принадлежали здоровым, молодым людям… И это есть цена победы!..
– Бутенёв?
– Жив, жив, Павел Степанович! Ручку отхватили до локтя. По вантам, конечно, лазать не придётся…
Нахимов подходит к койке, на которой разметался Иван. Так много растеряно на коротком жизненном пути друзей, товарищей, что вновь терять страшно. Иван не очень умён, не очень чувствителен и не заменит никого из тех, погибших в Сибири, но он прямой, честный и не чета Моллерам и Траверсе. Хочется, чтобы он был жив, чтоб оставался рядом.
Нахимов склоняется над раненым, целует воспалённый лоб.
– Держись, герой! Держись, Ваня!
Бутенёв проводит шершавым языком по сухим губам.
– Победили?
– Уничтожили вчистую. О тебе рапорт царю пишут.
– Ну? – Раненый слабо улыбается. – На флоте оставят, Паша? А?
– Вот ещё! Не голову же у тебя отняли. Такую протезу сделают, что чище живой руки послужит.
Наступает ночь. Пылающие суда окрашивают тёмные воды в цвета рубина и яхонта. Берега Наварина и серые камни города мрачно выступают в зареве бесконечных тоскливых костров. Где-то ржут встревоженные лошади, ревут верблюды бедуинов. Полки Ибрагим-паши ожидают высадки десанта. Но со шлюпок, плавающих дозором вокруг кораблей эскадры, только для испуга турок кричат "ура". Подняв вёсла на валёк, матросы лихо поют песни, качаются на лёгкой зыби и потом уходят к кораблям на мигающие кормовые огни.
На "Азов" в эту ночь прибывают с рапортами адмиралу все капитаны. А в нижнем деке, под уютным фонарём, устроена временная кают-компания, и в неё набиваются офицеры других линейных кораблей и фрегатов. Молодёжь сидит на трофейных турецких коврах, пьёт греческое вино и вспоминает события дня.
– Удивительное событие произошло у нас на "Гангуте", – рассказывает лейтенант Анжу. – В третьем часу, должно быть, мы дрались правым бортом. А с левой стороны турки погнали на нас брандеры. Капитан Авинов вовремя заметил, и бах! – одним залпом "Гангут" потопил пару проклятых факелов. Только один брандер пронёсся весьма близко перед носом.
– Нет, у нас на "Азове", – Путятин старательно подкручивает жидкие усики, – у нас дело серьёзнее было. Матросня драться не хотела. Я рапортовал Михаилу Петровичу, чтобы пушками пугнуть. Стыд какой был бы перед союзниками!
– Помолчи, – перебивают Путятина голоса. – Наши матросы – молодцы, мы с ними георгиевский флаг заслужили.
Нахимов вспыхивает, резко поднимается, оправляет темляк палаша. Из полутьмы, как на древней медали, выступает его решительное лицо с широко расставленными глазами, высокими скулами и сжатым ртом.
– Выходит, мичман, что мы с вами победу одержали без матросов?
Путятин неловко смеётся. Головы офицеров с любопытством поднимаются на лейтенанта. Что это он? Чего вспылил?
– Лавры Кодрингтона и графа не собираюсь приписывать ни себе, ни вам, пытается шутить Путятин.
– Но Павел Степанович заслужил лавры! – горячо вмешивается Корнилов. Я лично у него в долгу.
– Не в том дело, Владимир Алексеевич, – тихо и вразумляюще говорит Павел. – Я отвечаю господину Путятину потому, что он презирает наших служителей… Я скажу, что "матросня" – слово обидное и подлое. Страху на мгновение поддалась горстка людей, но затем дралась со всеми вместе геройски, по-русски. И всегда матрос лихо сражается… Конечно, если офицер исполняет роль руководителя и воодушевителя… А момент паники законно возник… План сражения вице-адмирала Кодрингтона был из рук вой скверный. Никакого плана по существу не было-с. План стоянки в гавани, не больше-с. Исправили этот план команды соединённых эскадр мужеством и умением своим. Самое замечательное для нас, господа, в сегодняшнем дне, что русские матросы дрались не хуже, а может, и лучше опытных английских моряков.
Он поворачивается и уходит в темноту.
– Да, – задумчиво говорит Анжу, – нашим матросом можно гордиться. Но разгадать его трудно. Он – крепостной, а мы баре.
Лейтенант Бехтеев с "Александра Невского" пренебрежительно цедит:
– Слюнтяйство, либерализм. В британском флоте ничего не разгадывают, лупят матроса, – на здоровье! – даром, что завербованные и свободные люди.
Глава пятаяПервое командование.
От закатного солнца бьёт красный луч в бумагу. Тринадцать листков мелко исписаны для далёкого друга Михаилы Рейнеке. В письме и журнал плавания, и грустная история Саши Домашенко, и подробный рассказ о Наваринском сражении. Впрочем, не совсем подробный. О своём мужестве и находчивости Павел Степанович, конечно, умолчал. О неприятном презрении молодых офицеров к героям-матросам тоже не написал. Ни к чему это делать в письме, которое будет доставлять любопытный господин маркиз Траверсе.
Однако что-то ещё обязательно хотелось сказать? Ну конечно, о Михаиле Петровиче! Что он чрезмерно, по-английски жесток в службе и барствен с матросами, Павел Степанович думает по-прежнему. Но нынче об этом вспоминать не хочется. Зато есть превеликое желание похвалить за командирское самообладание и уменье.
Павел Степанович обтирает перо и пишет на новом листке:
"О любезный друг, я до сих пор не знал цены нашему капитану. Надобно было на него смотреть во время сражения, с каким благоразумием, с каким хладнокровием он везде распоряжался. Но у меня недостанет слов описать все его похвальные дела, и я смело уверен, что русский флот не имел подобного капитана.