Прощай ещё раз, не забудь преданного тебе
Павла Нахимова".
Повертев в пальцах перо, он приписывает:
"Желаю тебе счастливо кончить свою опись Белого моря. Да, уговор дороже всего: письма моего не показывать никому, потому что я наделал так много ошибок, что самому совестно, а времени имею так мало, что, ей-богу, некогда даже прочесть. Прощай".
Теперь эпистолярная вахта, как пошутил забегавший Корнилов, окончена. Остаётся запечатать послание в конверт и занести к маркизу в соседний номер гостиницы, и пора на службу, в док.
Не без удовольствия Павел Степанович надевает белый сюртук с капитан-лейтенантскими эполетами и пристёгивает кортик. Пальцы касаются ленты георгиевского ордена, и радость пронизывает, как некогда в Архангельске. Эту ленту нашивала Эми, мисс Эми, младшая дочь адмирала Кодрингтона.
– Прелести этой англичаночки, кажется, примирили нашего строгого Павла Степановича с флотоводческими недостатками её папаши, – иронизирует Путятин.
Павел Степанович этого шепотка о себе не знает. Подобно большинству скромных влюблённых, он считает своё чувство надёжно спрятанным от чужого глаза.
Улица Лавалетты, усаженная пальмами, серебристыми оливками и пряными белыми акациями, ещё не остыла после дневной жары, но оживлена по-вечернему. Почти каждый прохожий с итальянской экспансивностью приветствует русского офицера. Впрочем, возможно, и по знакомству. С приходом в Лавалетту здешние англичане и мальтийцы непрерывно устраивают для русских гостей и героев празднества. Вечерние балы у губернатора и высших чинов сменяются приёмами у негоциантов и дворян Мальты. На каждой кавалькаде, в загородных виллах, на каждом пикнике у моря, при всяком посещении дружественных кораблей и домов, при визитах к милым дамам и прогулках с ними в лавки – кого-то представляют, к кому-то ведут знакомиться.
Перед кривым, сбегающим к порту переулком Павла Степановича окликает компания офицеров. Они идут развлекаться и укоряют в нарушении товарищества.
– Да что ты, дежурный?
– Не справится с поверкою твоей роты квартирмейстер?
– Или развод на работы изменён?
Попеременно Павел Степанович бросает смущённые взгляды на Рыкачева и Корнилова, на братьев Истоминых. И решение идти в док ослабевает.
– Там стучат, колотят, красят. Грязно, пыльно. Вымажешься ещё, продолжает Рыкачев.
– Но куда же вы собрались?
– Мы ещё не выбрали, Павел Степанович, – улыбается Корнилов, и огонёк в глазах освещает его красивое сухое лицо. – Вам, как старшему, предоставляем решать. Сегодня мисс Кинтерлей поёт в "Семирамиде".
– В "Севильском цирюльнике", – поправляет старший Истомин.
– Можно, однако, пойти к античной мистрисс Грейг, – продолжает Корнилов.
– Или к очаровательной кокетке, леди Понсонби. Там открытый бал, предлагает Рыкачев.
– Господа, в военном совете первое слово принадлежит младшему. Я с опозданием предлагаю обойтись без Женщин. Отправимся к Викари.
Владимир. Истомин вспыхивает под насмешливыми взглядами офицеров.
– Фи, в трактир! – морщится Корнилов.
– Сначала в трактир, – немедленно соглашается ветреный Рыкачев. – У Владимира губа не дура, даром, что молодой мичманок. У Викари дочери похожи на лукавых героинь пьес Гольдони: черноглазки, красотки. И там сегодня синьора Ипполита, прелестнейшая танцовщица.
В трактире за соседним столом группа офицеров "Альбиона", такая же беспечная молодёжь. Шумно сдвигают оба стола. Русские и англичане соревнуются в заказе вин, отпускают комплименты прислуживающим компании девицам Викари. Но сосед Павла Степановича, английский лейтенант, как и сам он, пьёт немного. Под общий весёлый гул они тихо беседуют.
– Нас сдружил Наварин, но он же, кажется, и поссорит, – неожиданно говорит англичанин.
– Почему? – удивляется Нахимов. – Разве имеются разногласия в отношении к греческому народу?
– Каннинг[50] умер, а наше новое правительство не радо "несчастной" победе под Наварином. Наши дипломаты считают, что Наваринское сражение нарушило равновесие на Средиземном море. Не удивляйтесь, в моей стране мало кто гордится своим великим поэтом Байроном и меньше всего тем, что он был до конца своей жизни преданным другом греков. Лейтенант медленно скандирует:
Встревожен мёртвых сон – могу ли спать?
Тираны давят мир – я ль уступлю?
Созрела жатва – мне ль медлить жать?
На ложе – колкий тёрн; я не дремлю;
В моих ушах, что день, поёт труба,
Ей вторит сердце.
Павел Степанович слушает и мысленно отвечает на скорбь и страсть английского поэта словами стихотворения, слышанного от Дмитрия Завалишина:
Я песни страшные слагаю,
Моих песней не петь рабам…
Я в первый раз взял в руку лиру,
Славянско племя, пробудись:
Услышь мой глас, вооружись,
Воспрянь от сна и ободрись,
Яви себя великим миру…
Англичанин исподлобья смотрит на собеседника. Очевидно, русскому доступна поэзия. Он заставил офицера думать…
– Эти стихи я знаю в списке. Они не напечатаны, и, может быть, не скоро их услышит английский народ.
"У них тоже на свободное слово запрет", – отмечает в памяти Павел Степанович и разливает в глиняные кружки вино. Но, усмехаясь, говорит о другом:
– Так у вас боятся нарушить равновесие? Видимо, такая боязнь издавна влекла ваше правительство к захватам. Вот и этот остров добровольно отдавался под покровительство России, и тогда Нельсон завладел им, чтобы в гавани не появился флаг адмирала Ушакова. Вы знаете это?
– Не совсем так, – мягко говорит англичанин, но раскуривает трубку и, поставив локти на стол, приготовляется слушать.
– Потом, для равновесия, ваше правительство заявило права на освобождённые тем же Ушаковым Ионические острова и способствовало уничтожению опекавшейся нашим адмиралом Республики. Или это тоже не так?
Англичанин неопределённо кивает головой.
– Испания предлагала нам за материальную помощь порт Магон. Ваши лорды и это посчитали нарушением равновесия! Да бог с ними, с приобретениями. Много мы, могли их иметь в Средиземном море с Чесменской победы. Но нынче не для них сражались. Пролита кровь ради греков, ради наших потуреченных братьев-славян. Неужели этого не хотят знать ваши тори? Зачем же герцог Веллингтон приезжал в Петербург? Зачем подписывал договор?
– Но тогда русский флот не утверждался в портах Архипелага и ваш бывший министр, граф Каподистрия, не выступал в роли президента-правителя Греции. Разве всё это не может служить причиною подозрительности в Англии?
Англичанин задаёт вопросы быстро, словно они приготовлены заранее, и остро впивается взглядом в Павла Степановича. И капитан-лейтенант внезапно сознает, что перед ним неглупый, но неосторожный агент, и мнимая откровенность, и стихи Байрона только мостки к этому главному.
– Я не в курсе видов русской политики. Я лишь офицер российского флота, – нарочито громко говорит Нахимов.
– Ну и брось о политике говорить, – подхватывает Рыкачев. – Замечаю, что вы оба не пьёте. Штраф!
Павел Степанович охотно подвигает свой бокал и вежливо чокается с тайным агентом. Но опьянение не приходит, а больше повторять тосты не хочется. "Странно сидеть среди возможных завтрашних врагов, – размышляет он. – Мы слишком доверчивы… Да, доверчивы и благодушны… А они живут, уверенные в своём превосходстве и праве утверждать свой флаг всюду, где есть солёная вода… Они хотят играть, и хотят, чтобы мы были фигурой в их игре, а греки – даже пешкой, Нет, господа хорошие, не выйдет".
Пользуясь минутой, когда на эстраду выбегает танцовщица и все офицеры шумно аплодируют, Павел Степанович ускользает. Он чувствует, что вечер испорчен, что не в состоянии сейчас слушать даже милый щебет Эми Кодрингтон. Может быть, следует рассказать о разговоре Михаилу Петровичу? Или самому графу? Или дипломатическому советнику? Но что? В конце концов, в словесной дуэли он ничего не узнал нового по сравнению с газетными сообщениями и ни в чём не компрометировал свою страну. Начальникам может показаться, что он хвастает своей наблюдательностью.
Назавтра он почти забывает этот случай, потому что приходит почта из России, а с нею почётные для эскадры рескрипты царя. Графу Гейдену присвоен чин вице-адмирала с арендами и имениями в Эстляндии. И главное – Лазареву дан чин контр-адмирала. Снова волна балов и приёмов, в которых русские становятся гостеприимными хозяевами, и снова капитан-лейтенантом Нахимовым овладевает общая весёлая беспечность.
– Авось до драки с англичанами не дойдёт.
– А дойдёт, так за андреевский флаг постоим.
Так говорят лейтенанты и мичманы, не вдумываясь в существо разногласий дипломатов, и Павел Степанович следует общему течению.
Однажды утром он просыпается в трактирном номере. В открытое окно влезла ветка душистой акации и сухо стучит колючими иглами в голубое стекло. Он вытягивается и размечает день: сапожник, портной, перчаточник, капитан Райт, полковник Уинтворт, вечером опера Россини, надо завезти букет леди Понсонби. Завтра нужно в док. Он делает недовольную гримасу, укоряет себя за день.
"Впрочем, скоро опять в Архипелаг. Когда ещё удастся повеселиться".
И снова дремлет, когда в дверь стучат. Входит матрос с пакетом от начальника штаба. Зевая, Нахимов небрежно ломает сургуч, пальцем рвёт нитку.
Капитан-лейтенанту Нахимову предписывается отобрать на пополнение команды корабля "Азов" сто рядовых из числа матросов, прибывших на черноморских транспортах.
Павел выскакивает из постели, ставит свою подпись на конверте, протягивает матросу и восклицает, только теперь узнав посыльного:
– Сатин! Ты как же здесь?