Одна за другой приходят любезные записки от мисс Эми Кодрингтон. Павел Степанович вертит в руках надушенные голубые конверты и рассматривает детские, круглые и крупные буквы: "Дорогой мистер Поль…"
Дорогой мистер Поль видит длинные розовые пальцы с блестящими, обточенными ногтями – и голубые глаза под длинными ресницами. Золотые локоны на худых детских плечиках. Милая, кроткая, воздушная. Она поймёт…
Это первый вечер карнавала. В окнах верхних этажей домов ещё держатся отблески закатного солнца, а на улице мелькают цветные фонари и факелы. Движутся, смешиваются в весёлых группах домино, Арлекин, рыцари, черти, гении, арапы, Пьеро и Коломбины. Нежные губы и белые шеи женщин в чёрных полумасках обещают забвение.
По Рояль-стрит, обсаженной кипарисами, катится карета с дамами. В Нахимова бросает горсть конфетти леди Понсонби. Он спешит завернуть в переулок и попадает в объятия костюмированных офицеров.
– К Кодрингтонам, Павел Степанович?
– Мы все туда же. Погодите, позабавимся.
С хохотом они бьют группу егерских английских офицеров варёными в сахаре зёрнами и заставляют ретироваться на другой угол.
Толпа аплодирует победителям. "Для них это тоже победа? Так встречали нас, когда мы пришли из Наварина", – думает Нахимов. Он уже не рад, что с шумной гурьбой входит в гостиную Кодрингтонов и видит очаровательную Эми в костюме русской крестьянки.
Она взволнованности Павла не замечает. Она премило капризничает:
– Вы не оделись а ля мюжик? Я так хотела с вами танцевать русский. Вы и сегодня Чайльд Гарольд?
"Кокетливая гримаска, заезженные слова… Боже, она глупа. И ей хотел я рассказывать, с нею делиться?!"
Павел Степанович бормочет извинения и смотрит в сторону.
Вице-адмирал Гейден и контр-адмирал Лазарев идут, окружённые блестящей свитой. За ними офицеры в русских костюмах, с прилизанными волосами или в русских париках.
– Милорд Кодрингшн, позвольте вам представить наших православных крестьян, – акцентирует Гейден. Кодрингтон церемонно кланяется.
– Граф, разрешите вам показать пансион благородных девиц – туристок славной Британии. – И Кодрингтон ведёт адмирала к шеренге офицеров британского гарнизона, выстроившихся во главе с полковником в девичьих белых платьях; колючие мужские щёки скрывает слой пудры.
"Пошлость, пошлость! А в это время всамделишные мужики, изуродованные кошками, лежат в трюме "Гангута"… А доблестные греческие моряки в трюме ждут, когда невольничий корабль распустит паруса".
Павел Степанович пробирается к выходу – прочь от "мужиков" и "пансионерок", под хохот общества, отплясывающего кадриль.
"Нет, в плавание надо!" – шепчут губы, и он уходит с освещённых улиц в темноту, на приморский бульвар и смотрит на посеребрённую луной тёплую гладь бесконечного, любимого моря.
Отношения России и Великобритании остаются натянутыми. Но Николай I понимает, что, имея Францию союзником, не рискует вызвать враждебные действия Англии. В апреле на Мальту приходит сообщение, что Россия официально начала войну с Турцией[51] и русские войска уже перешли Прут. Из Балтики приходит отряд под флагом контр-адмирала Рикорда. Русские корабли постепенно покидают Мальту и уходят в крейсерские операции к турецким берегам.
Фрегат "Проворный" очень скоро отсылает на Мальту захваченный в открытом море вражеский корвет. Когда приз выпускают из карантина, капитан-лейтенант Нахимов направляется осмотреть его для доклада контр-адмиралу Лазареву. Он обходит вокруг корабля на шлюпке и любуется стройными линиями крепкого корпуса из левантийского дуба, узким длинным форштевнем и высокими тонкими мачтами.
Два дня Павел Степанович выстукивает и ощупывает корабль, как лекарь больного. Проходит с фонарём в трюмы, проверяет все крепления, пересматривает соединения бимсов с шпангоутами, пересчитывает имущество шкиперского склада, штурманской части, крюйт-камеры, мысленно размещает команду и офицеров, приказывает откатить пушки и изучает каждое из двадцати четырёх орудий.
Надо признать, что корабль, построенный французом де Серизи, может жить добрых двадцать лет и ни в чём не нуждаться.
Павел Степанович может заверить Лазарева, что "Наварин" (под таким именем командование русской эскадры вносит корвет в списки русского флота) несомненно с честью понесёт андреевский флаг.
Но какой счастливец получит корвет в командование? Называют командира брига "Усердие", лейтенанта Кадьяна. Говорят, что Кадьян усердствует в лести главному командиру. Льстить, начальнику штаба ведь напрасно – Лазарев помнит службу Кадьяна на фрегате "Крейсер".
Бутенёв, назначенный командовать старым бригом "Ахиллес", стучит деревянным протезом по столу кают-компании "Азова".
– Кадьяна на такой кораблик?! Кадьяна, которого пришлось с "Крейсера" снимать?! Да он доведёт матросов до того, что они "Наварин" обратно туркам отдадут.
И вдруг Кадьян, уже хлопотавший вместе с капитаном Богдановичем об окраске призового корвета в британском доке, назначается историографом эскадры. Ползут слухи, что в Портсмуте на "Усердии" произошли какие-то беспорядки, и теперь концы, несмотря на искусство интриги Кадьяна, Лазарев всё же вывел наружу.
У Михаила Петровича Лазарева нет колебаний в выборе командира корвета. Он много лет имел Павла Степановича своим подчинённым – мичманом, вахтенным офицером, вторым помощником, правой рукой. Лазарев знает, что Нахимов в системе воспитания не будет слепым подражателем, бездумным формалистом. Этот отважный, находчивый и знающий моряк уже на "Азове" нащупал какой-то новый путь для поддержания дисциплины. Он не опасается былой дружбы Нахимова с несчастными Вишневским и Завалишиным. Это всё в прошлом – от молодости, и перебродило. Главное – его, лазаревская закваска: службе подчинять всё остальное. Нахимов и тяжёлую службу может сделать для матроса приятной, значительной. Пусть же пробует свои командирские силы.
Лазарев осторожно высказывает свои соображения Гейдену. Голландец слушает контр-адмирала терпеливо, расчёсывает бачки и поправляет белые накрахмаленные манжеты. Потом высказывается, обнаруживая своё знание натуры молодого офицера.
– "Наварин" обещает быть отличным ходоком. Если им будет командовать отличный моряк, нам с вами, Михаил Петрович, удобно будет передвигаться между отрядами в Архипелаге. И береговая линия, знаете, там требует мастера в управлении парусами. Нахимов же, кажется, вашей школы… Но вот что. Когда человек начинает командовать, когда имеет полную ответственность, он отправляет за борт юношеское прекраснодушие. Дайте капитан-лейтенанту Нахимову в экипаж худших по непокорству людей. Это его излечит от увлечений дружбы с матросами.
Вот как случилось, что Нахимову в числе двухсот человек его экипажа достаются опытнейшие моряки, старые знакомцы с "Крейсера". Новый командир "Александра Невского" Епанчин 2-й рад избавиться от бунтовщиков, но приличия ради высказывает сожаление, что Нахимову навязывают негодяев. И Павел Степанович тоже притворно вздыхает. Может быть, в первый раз в жизни он хитрит и играет роль человека, отягощённого непосильной заботой.
Михаил Петрович жалеет, что путь на шканцы "Наварина" для молодого командира корвета оказывается таким крутым. Он предлагает Нахимову взять в вахтенные начальники трёх мичманов по своему выбору. Но даже перед Лазаревым Павел Степанович не выказывает радости, с деланным равнодушием называет Василия Завойко (мичман немного изучил людей с "Александра Невского"), Владимира Истомина (он получил производство за "Наварин" и как будто ходит без дела) и Панфилова[52] (за которого уже хлопочет перед ним Завойко).
Матросы работают на "Наварине" с утра до ночи. Весь хлам, оставшийся после турецких солдат, выброшен за борт. Уничтожены следы грабительского хозяйничания команды "Проворного". Первого августа Нахимов приказывает поднять сигнал: "Готов к походу. Прошу разрешения явиться к адмиралу".
Он возвращается с приказом идти в море, надевает старый сюртук и неторопливо – а палуба горит под ногами! – выходит по правому борту на шканцы.
Завойко в роли старшего офицера неподражаемо важен. Расставив ноги, он стоит у шпиля с рупором под мышкой. Боцман ест его глазами и сжимает дудку.
– В пол ветра пойдём? Отличный марсельный ветер, – радуется второй офицер Панфилов.
– Отличный, мичман! – весело соглашается Павел Степанович и жестом приглашает Завойко действовать.
– Свищи наверх! – басит Завойко, и боцман, откозыряв, бегом пускается к грот-люку.
Дудка разливается серебристой трелью, топочут десятки босых грузных и лёгких ног. Бак и ют мгновенно заполняют белые рубахи и стриженые головы.
Боцман вскрикивает протяжное "пошёл наверх", и марсовые цепляются загорелыми сильными руками за ванты.
Канаты плехта и даглиста, толстые, просмолённые, навиваются на шпили. Боцманмат, повторявший за командными словами "есть", особенно лихо выкрикивает "встал якорь".
Павел Степанович поднимает голову к реям. Самый ответственный момент. С берега глядит Лазарев, а англичане, конечно, станут зубоскалить, если случится заминка.
Нет, всё идёт лихо. Кливер поднят, матросы дружно тянут брасы, и можно отдать приказание рулевому, чтобы "Наварин" плавно покатился под ветер влево и сделал полуциркуляцию.
– Право руля! Одерживай! Одерживай, Сатин.
"Славный корабль!"
Павел Степанович назначает компасный курс и глядит, замирая, как распахнулись фок и грот, как вздуваются марсели. А слухом ловит всплеск воды за бортом.
"Славный всплеск, резвый, быстрый, под стать кораблю".
– Разрешите прибраться? – спрашивает Завойко.
– Прошу.
Сияя, Завойко склоняется и шепчет:
– До чего народ охоч у нас к работе.
Павел Степанович смотрит на ясное, почти благостное лицо Сатина у штурвала, на ревностные движения матросов, укладывающих снасти и вымбовки, на боцмана, подводящего железную цепь рустова к поднятому из ила разлапому плехту, и ощущает: все сейчас счастливы на корвете. Но он своего счастья и любви к морскому товариществу не должен выказывать. Он – командир корабля под андреевским флагом…