обшивка гнила; её необходимо переменить. Рангоут также не совсем исправен, фок-мачта гнила. Корвет отдан Гвардейскому экипажу. Говорят, что он может ходить до 13 узлов в бейдевинд; есть ли сие справедливо, то это одно выше всякой цены.
Так много написал, боюсь, что наскучил тебе. Всё потому, что время провожу весьма скучно. Горло и грудь разболелись жестоко, так что три недели не выхожу из дому…
Будь здоров и весел, приезжай скорее обрадовать своим присутствием истинно преданного и любящего тебя друга Павла Нахимова.
Сейчас узнал, что меня отправляют на зиму с экипажем в Копорье. П. Н."
Он выходит в тёплую прихожую, взбодрённый тем, что высказался, и вручает Сатину конверт с адресом Экспедиции гидрографических исследований в Адмиралтействе. Пакетбот ещё ходит. Не далее послезавтра почта доставит послание.
Сатин словно взвешивает на руке пакет и укоризненно говорит:
– Нет чтобы спокойно вылежать, внутрь загоняете болезнь.
. – Коли внутренность гниёт? Расснастился, конопатка нужна. Я вот сейчас твоим лекарством прогреюсь. Не ворчи, брат. И лучше расскажи, что в казарме – мёрзнете? Довольствуют от порта сытно? Больные есть?
– Жаловаться нельзя. Их благородие господин Завойко пекутся о матросах. Как-то будет в Копорье…
– Да, глушь. По крестьянским избам частью придётся. Зато питание наладим без порта. Одну артель охотников заведём, другую – на подлёдный лов. С тем и направится вперёд первая партия. Хочешь с нею?
– Это вы задумали вроде на Аляске, Павел Степанович, это хорошо, оживляется Сатин. – Я бы с полным удовольствием…
– Конечно, если зазнобушка с Козьего болота отпустит, – с улыбкою замечает Павел Степанович.
На Козьем болоте, на Кронштадтском рынке и толкучке матросы всех экипажей заводят знакомства с матросскими вдовами и женскою прислугой.
Сатин кивает на вестового.
– Энтим делом либо салаги занимаются, либо кто семьёю не боится обрасти. А я, Павел Степанович, полагаю: вечному матросу лучше вечным бобылём жить.
Никогда не знаешь, чего ждать от Сатина. Однако хорошо, что он своей правды и своей боли не таит. Это помогает понять, что есть несоизмеримое с горем служилого дворянина народное горе.
Павел Степанович медленно допивает молоко.
– Ну, прости за шутку не в час. Я тоже холостяк и холостяком помру, моряцкая доля.
Из подворотни арочная лестница ведёт на третий этаж в квартиру корабельного мастера Ершова, того архангелогородца, что опрокинул систему корабельного набора по иностранным образцам. После постройки "Азова", под рукою покойного Головкина он стал главным мастером на Охтеяской верфи. Приятно после многих лет представиться ему уже не восторженным и желторотым мичманом, а командиром новостроящегося образцового фрегата. Но в дом, однако, Нахимов вступает волнуемый грустным чувством. Тут, рядом с Ершовым, обитали мать и сестра Константина Торсона. Рассказывают, что от них переодетым в чуйку ушёл Николай Бестужев – на другое утро после восстания.
Павел Степанович сжимает горячими пальцами ветхие отполированные перильца и бросает взгляд на улицу. Она по-прежнему узким ущельем выползает из громады Сената, за которым вечно памятная площадь. Вот, кажется, сейчас увидит незабвенного Николая Александровича, независимо поглядывающего на конный патруль.
Помнит Ершов только архангельскую встречу? Или и то, что они имели общих несчастных знакомцев, общих друзей? Сердце толкает Павла Степановича расспросить о судьбе ссыльных в далёкой Сибири, и в мыслях отодвигается дело, ради которого командир будущего фрегата является к строителю "Паллады".
"Неужели мне не забыть? Неужели интересами службы, полной преданностью службе не затянуть раны, наносимой воспоминаниями?"
– Что это вы задумались, господин Нахимов? Или забыли, где моё обиталище?
Навстречу катится по ступенькам располневший Ершов. Лишь лицо его до выставленного на тугой стоячий воротник двойного подбородка то же – лукавое, скуластое, с крупным носом, с твёрдым ртом и лбом учёного. В живых глазах Павел Степанович читает понимание и желание ответить.
– Да, любезный капитан-лейтенант, я вас сразу признал… Новые люди хуже запоминаются.
В скромном кабинете хозяина, рассматривая чертежи "Паллады", гость неожиданно спрашивает:
– Понравилось бы это "ж? Вообще – наша увлечённость?
– И они забвения в деле ищут. Но масштаб дела в ссылке дико малый, тихо отвечает хозяин. – Вот-с, слышал, с двухколёсной таратайкой возятся Бестужевы, а Торсон с машинами для сельского хозяйства. – Он машет рукой. Чистый грабёж, у России столько умов отнять! Слава богу, Пушкина Александра Сергеевича, гордость нашу, не посмели голоса лишить. С ним вместе "нетерпеливою душой отчизны внемлем призыванье"… работать.
Ершов сжимает толстые и ловкие свои пальцы и растопыривает их, словно гордится натруженными мозолями. Он до сих пор любит показать молодым работникам на верфи то плотницкое, то кузнечное своё искусство.
– Отчизны внемлем призыванье, – повторяет Павел Степанович благодарно, и не высказывает тяжкой мысли (она пугает его), что здесь свободы для дела не многим больше, чем в читинском остроге. Посапывая, он вытаскивает документ.
– Имею предписание кораблестроительного и учётного комитета от 6 мая о представлении ведомости на необходимое для "Паллады" оборудование. Нынче уж двадцатое, но прибыл я в Петербург только вчера. И хочу посему просить вашей помощи.
– А кто подписал?
– Амосов.
– Знаю. Капитан корпуса инженеров. Не рутинёр, как и полковник Стоке. Давайте ответим. Размерения и веса большей части всех предметов мною определены. А о прочем советуйтесь с полковником Стоке.
– Ас Амосовым потолкуйте насчёт крюйт-камеры. Оригинальные имеет предложения по устройству и также по безопасному освещению.
Они погружаются в детали требующейся заявки, и оба ощущают облегчение. Оборудование корабля – дело хоть и сложное, но ясное и в пределах видимых усилий.
Больше говорит Нахимов. Ершов же быстро прикидывает на чертеже, довольно крякает: "изрядно будет", "отменно"; или восклицает:
– Да вы, батенька, поэт корабельного устройства.
Потом Ершов скороговоркой читает составленную ведомость, повышая голос на пунктах, особенно способствующих украшению будущего корабля, и защищает их:
– Сзади грот-мачты иметь место, обнесённое железом, для свежего мяса… Скольким командирам советовал!.. Брандспойт по образцу "Азова"… занимался им для лучшего устройства… Хорош оказался в сражении? Вместо рымов хотите иметь скобы и для цепных и для пеньковых канатов? Амосову свою цель особо поясните. Румпеля по лазаревскому образцу? Всё, что он вводит, надо заимствовать. Ба-альшой моряк. Я бы его начальником Морского штаба назначил, а то дали придворного генерала Меншикова вам в начальники. А он ни уха, ни рыла.
Павел Степанович замечает, что тихая хозяйка вносит лампу и задёргивает шторки. На дворе уже белая ночь.
– Ох, простите, замучил я вас, – и спешно собирается, благо ведомость готова, остаётся только писарю перебелить по форме.
Но хозяин бесцеремонно обнимает его и тащит в столовую.
– Ежели вы человек холостой и не чураетесь простых людей, некуда вам бежать от графина пшеничной, огурчиков и пирогов с телятиной, да свиного студня. Всё еда русская и мужская.
И Нахимов даёт увести себя к столу. Он любит в последние годы присматриваться к чужому счастью в семье…
Где-то уже горизонт окрасился зорькою. Но за домами ярких красок не видно. Только чуть розовеет облачко на востоке, раскинувшееся птицей в полёте. Серебристый ровный свет продолжает владеть столицей, выделяет кроны раскинувшихся над Мойкою дубов и дрожащую молодую листву голубых берёз. От домов шагают колоннады, тишина звенит в гулких арках ворот, манят тайной провалы распахнутых окон. Но город не спит. Сплочённые брёвна медленно плывут за лодкой, в такт постукивают вёсла в уключинах. Рябится сонная вода и хлюпает у борта разгружающейся баржи. Везут и везут камень на стройку Исаакия[57]. Откуда-то вьётся вкусный дымок. Громыхают по булыжнику бочки водовоза. Шатаясь, задел плащом палаш Павла Степановича спешащий коллежский секретарь. Будочник поглядел ему вслед и подтянулся, увидев офицера. А вон, зачарованная лунным блеском на воде, перегнулась за перила парочка влюблённых, тесно сближая головы.
– Целуйтесь, милые, на то весна!
На всё глядит радостно, всё кажется красивым и родным. Нет, Павел Степанович пьян не от водки, а от приобретённой дружбы, от того, что на год жизни в столице избавлен от одиночества. Есть Ершов, есть Миша Рейнеке и брат Сергей, ныне уже командир роты в корпусе. И будут ещё люди, книги, театры, а главное – работа, наблюдение за тем, как постепенно оденется ребристый корпус "Паллады" и станет живым кораблём, на котором дружной семьёй заживут члены новой команды.
Перед поворотом на Невский, у дома Английского клуба, его задерживает шумный разъезд с бала. На булыжную мостовую и плиты тротуара падают жёлтые столбы света, стоит гул мужских голосов и улетает ввысь женский смех. А из залы рвутся весёлые звуки польки. После Мальты Павел Степанович презирает мишурную светскую жизнь, но сейчас проходит мимо умиротворённый, не раздражаясь ни барской небрежностью ответных приветствий гвардейцев, ни их косыми взглядами. У каждого своя жизнь. А он… отчизны внемлет призыванью.
Он думает: поэт, может быть, тоже здесь. Пушкин, по словам Ершова, женился и принят во дворце; куда как весело жить под наблюдением императора!
Путь к Таврической, где Нахимов снял комнату у другого охтенского мастера, не близок, и наступает утро. Идут обозы с дровами, розовыми тушами мяса, с клохчущей птицей и визжащими свиньями, стучат тележки молочников и пекарей. Дворники, позёвывая, метут улицы. Из напряжённой тишины белой ночи всё больше выступают в прозаической окраске облезлые фронтоны домов, вывески, витрины лавок.