– Так ведь не плотники псковские мудрили, чай учёные строители. Бона они – полковник Стоке, Амосов, Ершов.
Чуйки разговаривают возле господина, которому по платью место на помосте. Но он, видимо, находит свою позицию за шеренгою матросов с крепкими стрижеными затылками удобною для себя и не собирается уходить. Свою шляпу положил на неубранный пенёк, и волосы его под ветром с реки, курчавые, похожие на нити из тёмной бронзы, свободно развеваются. Он стоит, опираясь левой рукой и спиною на массивную палку, а правая – с нервными тонкими пальцами – стынет на бакенбарде. Его лицо – смуглое, но без румянца, с синими, беспокойно светящимися глазами и крупными, очень красными губами привлекло внимание всезнающего чуйки. Охтенец толкнул локтем соседа и кивнул головой:
– Гляди, Пушкин. Он самый, стихотворец, сочинитель. Я на их квартиру дрова доставлял…
Александр Сергеевич привык к тому, что в самых разных слоях населения столицы находятся люди, узнающие его. Но обсуждение его особы охтенцами слуха Александра Сергеевича почти не задевает – хлопоты моряков и строителей вокруг остова будущего корабля захватили мысль целиком, напомнили ему безвозвратно ушедшие в прошлое страницы жизни на далёком теплом море. Один только лицейский приятель обрёл на нём опору – Фёдор Матюшкин стал офицером флота[58]. А ведь его самого тоже привлекало море с той поры, когда на бриге с Раевскими (с Марией!) они плыли от Кавказского побережья, от древней Тамани до Юрзуфа. Но позднее, в Одессе, в первой его ссылке, в трудных отношениях с Воронцовым[59] оно обернулось против него, стало тоже стеною обширной тюрьмы. Да, попытка бежать морем в жизнь, такую полную и страстную, как у Байрона, не удалась. Где нынче друг албанец Морали, с которым они посещали иностранные суда в шумной одесской гавани? Нынче позади все мечтания и надежды выйти из круга, начертанного двумя императорами. И семья…
Он перевёл взгляд на помост. Почему Натали и свояченица вздумали, несмотря на ранний час, посмотреть процедуру, прелесть которой нельзя почувствовать, не представив себе этот грузный остов одетым парусами; под тремя главами мачт и с остро вонзающимся в туманы бугшпритом, он будет легко всходить на длинной, на могучей океанской волне… Нет, этого сёстры-москвички не вообразят, и их спутники кавалергарды тоже.
Он пропустил какую-то команду, и освобождение корабля уже началось.
Разносились стуки молотков и удары ломами. Сильные руки матросов отмыкали путь новому Пенителю моря. Послышался шорох, скрипучий шорох дерева по дереву. Кажется, передние полозья качнулись и поползли. На какой-то дюйм вперёд. Неужто задержится?!
Командир "Паллады" сомнений не имел. Его воображение подчинялось законам механики, а из них следовало, что движение должно нарастать. Дерево трётся, вдавливается в дерево, дымится даже. Но сила инерции и тяжести одолеет торможение. Для скольжения, для уничтожения вреда от трения поможет сальная смазка. А сало целыми пластами щедро уложено под корабль. Недаром в народе говорится: "Пошло как по маслу".
Ага, скрип, тряска, дребезжанье уменьшается. Уже взгляд не поспевает за движением, только провожает широкую корму со славянской вязью названия. Ага, первый всплеск! "Паллада" скатывается. Да, вот она вытесняет воду с пушечным ударом, уходит в яростную волну, в фонтаны, вздыбившиеся выше бортов. И вот победно плывёт…
Когда ликующие голоса перекрыли грохот, Пушкин прошёл к жене и подал ей руку. Свояченица пошла за ними рядом с кавалергардом. Коляски уже ждали разъезжающихся господ за воротами.
– Но вы, кажется, хотели, мой друг, побеседовать с командиром? сказала Наталья Пушкина. Неужели рассчитывала, что он её покинет? Коляска миновала забор, и был виден остов судна, повёрнутый против течения и удерживаемый тугими канатами. Очень будничный вид в низких, топких берегах…
– Я записал его фамилию – капитан-лейтенант Нахимов. Может быть, разыщу потом; боюсь, что сейчас ему не до разговоров с поэтом. А впрочем, как знать…
И правда, командир "Паллады" был поглощён своими обязанностями. Как только два расходящихся вала показали, что уже и ахтерштевень – завершение кормы – режет воду, он крикнул в рупор:
– Отдать плехт!
И Завойко, стоявший на баке, повторил:
– Отдать плехт!
Боцманмат Сатин свистнул, потопали матросские сапоги, замерли, а руки навалились, и люди дружно заходили по кругу, отпуская со шпиля витки каната.
Форштевень углублялся и всходил, вспенивая воду, а якорь выставил крючковатые лапы, закачался у борта, пошёл в воду. Забрали когти, впились в дно…
– Сколько на клюзе?
– Сорок сажен, сорок пять.
– Цепь на битенг. Отдать даглист. "Паллада" мечется в килевой качке и вдруг замирает между двумя туго натянутыми якорными канатами.
– Разрешите поднять флаг? – счастливо улыбаясь, кричит Завойко.
Флаг огромным голубо-белым полотнищем лежит у самого ахтерштевня. Чьи-то руки мгновенно укрепили шток, и флаг распластывается, гордый андреевский флаг с перекрещёнными полосами.
С минуту Павел Степанович держит руку у виска. То ли чувствуют офицеры и матросы, недвижно обратившие головы на своё знамя? Видят ли они эту пустую палубу уставленной пушками, с галереей на юте, с шканцами, с мачтами, одетыми парусами, со сплетением снастей, с вымпелом под клотиком фок-мачты?
– А знаете ли, Павел Степанович, кто оказал честь нашему празднику? неожиданно нарушает очарование будущим голос Ершова.
– Генералов и адмиралов много, мой друг.
– Но в поэзии нашей один адмирал!
– Пушкин?! Где он? Ведите меня к нему.
– Куда же вас вести? Шлюпка ещё не подошла, а он был на берегу. Отдельно стоял, близко к матросам.
– Экой вы право. Что бы позвать на корабль… Первой записью значилось бы славное имя, и с ним "Паллада" вошла бы в российскую словесность. А теперь… Что у вас, Завойко?
– Хочу доложить: ахтерштевень углубился на пятнадцать футов шесть дюймов, форштевень на одиннадцать футов два дюйма. Балласт в порядке. За поступлением воды установлено наблюдение.
– Так, значит, можно писать рапорт о благополучном спуске…
Были все основания рассчитывать, что до зимы "Палладу" вооружат в Кронштадте. Ради этой цели и пребывал всё лето Павел Степанович в лихорадке труда. Но адмиралтейское начальство после спуска отнюдь не спешило. Высочайшее благоволение объявлено, а камели для вывода фрегата из Невы оказались нужны сначала под транспорт "Виндаву". И, покуда их доставляли обратно к верфи, наступила ранняя зима.
По реке идёт сало, льдины запирают мелководный бар, и надобно корпус ставить на зимовку.
– И чего ты кипятишься? – удивляется младший брат Сергей. – Радоваться надо, брат, что вместо Кронштадта зиму пробудешь в столице.
– Весьма подлое суждение о службе, Серёжа, – взрывается Павел Степанович. – Этак ты учишь гардемаринов своей роты? Мне вверены люди, в большом числе не знакомые с кораблём. Казарма сделает их солдатами. А весною на "Палладе" нужно иметь моряков.
– Да если так случилось! Философия учит в дурном искать хорошее, приспособляться к обстоятельствам.
Тон Сергея примирительный, и сам он полнотелый, круглолицый олицетворённое благодушие.
"В брата Николая пошёл", – определяет Нахимов и ещё пуще негодует:
– Этакая философия не по мне. И тебе на службе России не след ею руководствоваться. Пропадёшь.
– А вот и не пропаду. Гляди – через три-четыре года Горковенко пойдёт в отставку, и я стану инспектором классов. Сейчас имею в училище бесплатную комнату с дровами и свечами, а тогда займу квартиру, женюсь на Шурочке… Что?
"Что бы ему в пример иметь Платона, тот без корысти. Собрались в Сергее худые черты себялюбца Николая, а от Платона только любовь к округлости, чтобы без углов, без столкновений шла жизнь".
– Я пойду, – после недолгого молчания произносит Нахимов.
Сергей не понимает мыслей брата. Так же благодушно он предлагает:
– Перебирайся ко мне, Павлуша. Сократишь расходы. Мамаше больше сможешь высылать. И мне легче будет, выкрою на новый мундир.
Уже подвинувшись к выходу, Павел Степанович неожиданно смеётся. С ним это случается редко, и тогда он становится не похожим на себя. Так и сейчас: почти сев на пол, залился на высокой ноте, а глаза наполнились слезами. Едва отдышался, топая ногами и взмахивая руками, как утопающий.
– Что ж я смешного сказал? – обиженно спрашивает Сергей. – И хохочешь странно. Будто тебя щекочут.
– Подлинно так. Щекочешь. Очень щекочешь. И как ты умеешь для себя пользу извлекать из всего. Ладно, перееду. К Михаилу и Ершову ближе буду.
На фрегате должно держать часть команды. Следить, чтобы лёд не повредил корпуса, не набралась вода выше ординара, да и охранять от расхищения. Зима суровая, а бедноты на Охте много. Люди промышляют казённым лесом, а то просто тащат на топливо. Но условия жизни на недостроенном корабле – в щелистой избёнке плотовщиков – тоже скверные, и Нахимов каждую неделю сменяет дежурный наряд. А вся команда хлопотами старшего офицера недурно устроена в Новой Голландии[60].
Павел Степанович благодарит Завойко и уводит к себе. Его занимают вопросы:
– Чему можно без фрегата обучить для службы на фрегате?
– Что за зиму наши матросы должны изрядно узнать?
Не торопясь Нахимов перечисляет: во дворе поставить мачтовое дерево со снастью, чтобы матросы лазали и в снег и при ветре. Офицерам сделать чертежи внутренностей фрегата, такелажа и парусов, и по ним знакомить команду. Боцманам с квартирмейстерами обучать плетению матов, кранцев и тросов, вязанию узлов, кройке и шитью парусов. Командирам батарей рассказывать о пушках, заряжании и наводке. Штурману беседовать по карте Балтийского моря о навигации. Изучать также сигналы флажные и фальшфейеры.