– Так, хорошо, капитан-лейтенант, поставим вас концевым в походном ордере. Вы – моряк опытный, но как люди у вас необученные, так беды другим кораблям не наделали бы.
– Если поэтому концевым назначаете мой фрегат, ваше превосходительство, смею заверить, что "Паллада" готова к любым эволюциям эскадры.
– Когда же вы людей приготовили? А? Самонадеянны, капитан-лейтенант? В этом ли морская выучка? А?
– Обучал команду, руководствуясь соображениями на сей счёт Михаила Петровича Лазарева…
– Каковой есть мой выученик, и я Лазаревым горжусь, – объявляет Беллинсгаузен, чуть оживляясь, но сейчас же блеск в его глазах меркнет, и скучным голосом он объявляет: – Вы молоды, господин Нахимов, а я на службе государю императору состарился. Я отвечаю перед ним за все корабли эскадры.
И всё? Ни одного вопроса о том, как удалось командиру "Паллады" в два месяца вооружить и снарядить фрегат. Адмирал не спрашивает, как вёл себя корабль на первом большом переходе. А капитан-лейтенанта подмывает-таки желание похвастать, сколько узлов делали при марсельном ветре и сколько с полной парусностью.
– Прикажете приготовить фрегат к смотру?
– Нет, мой друг, нет… отрабатывайте команду в парусах и по артиллерии. Чего ж я прежде времени спрашивать с вас буду. В конце кампании, конечно, ждите.
Остаётся откланяться. Но, подходя на гичке с щегольским вымпелом к красавице "Палладе", её командир невесело размышляет: а стоило ли тратить силы на такое поспешное устройство и нововведения, если их на эскадре никто не замечает и не подхватит для распространения на флоте.
В дни работы казалось, что то, и это, и третье, и десятое вызовет на флоте подражание и станет новым правилом. А нынче, оказывается, "Палладу" и порядки на ней никто и рассматривать не станет. "Разве так было бы у Лазарева? Он бы и похвалил, и покритиковал, и свои выводы сделал бы широким достоянием".
Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен с вечера диктует флаг-офицеру приказ о походном порядке эскадры. Назавтра корабли второй флотской дивизии должны пройти у Дагерорта, сохраняя строй кильватерной колонны. Передовым линейным кораблём назначается "Арсис".
– Поставьте "Палладу" последней, за фрегатом "Помона", на двойную дистанцию… В команде рекруты. И не очень известно, как новый фрегат слушается парусов и руля. Ещё налетит на чью-нибудь корму и поломает строй.
– Отдельное плавание у Нахимова прошло благополучно. Он вышколил команду.
– Ну-ну, осторожность делу не вредит, – прекращает возражения адмирал.
В третьем часу 16 августа эскадра снимается с дрейфа. Свежий ветер, облачно. Адмирал флажным сигналом приказывает поворачивать последовательно в бейдевинд правого галса и взять по одному рифу.
Из стелющегося на воде тумана выступают клотики "Арсиса", "Иезекиила" и "Памяти Азова". За ним начинает движение вторая бригада – "Императрица Александра", "Александр I" и "Великий князь Михаил". И, наконец, одеваются парусами едва различимые "Кульм", "Кацбах" и "Эмгейтен". На "Палладе" слышат свистки боцманов передовых фрегатов – "Екатерины", "Елисаветы" и "Невы". Лейтенант Панфилов внимательно смотрит на корму "Помоны". Как только фрегат отдаст марсели, нужно повторить его манёвр.
Вот кормовой огонь "Помоны", зажжённый по случаю мглы, дрогнул и поплыл вправо. Пора!
– Грот-марсель на стеньгу, – командует он. – Право руля не вдруг.
Павел Степанович смотрит вдаль, на протянувшийся в рассветном чистом небе частокол высоких мачт.
– Какой курс? – спрашивает он штурмана.
– По приказу адмирала зюйд-зюйд-вест.
– А вы не ошиблись? Тут, знаете, на четверть румба уклонишься – и дагерортские камни.
– Нет, Павел Степанович, занесено приказание в журнале.
– Занесено-с. А вы проверьте, что из сего получится. Возьмите пеленги Дагерортского маяка, пока огни его не потухли.
– Но ведь мы идём последними в колонне, – напоминает штурман.
– Осторожность делу не вредит. – Павел Степанович невзначай повторяет фразу адмирала, определившую место "Паллады" в колонне.
Он ходит по шканцам и нетерпеливо посматривает на штурмана, согнувшегося над картой. Блистание маяка в такую погоду подозрительно ярко. Ещё не доводилось столь близко проходить у опасных подводных камней Даго.
– Павел Степанович! В самом деле неладно. Выходит, что курс ведёт прямо на камни. Если расчёт расстояния верен, то передние корабли сейчас ударятся…
– Ну, покажите. Так, истинный курс, истинный пеленг… Лейтенант Панфилов, кричите всех наверх. Выпалить из пушки и поднять сигнал: "Флот идёт к опасности". Приготовиться к повороту оверштаг.
– Без разрешения адмирала? – недоумевает Панфилов, но выполняет распоряжение командира.
– Какое там разрешение? – покрывая боцманский свисток, басит прибежавший на шканцы Завойко. – Начнут все в панике ворочать, обломают друг друга.
Фрегат, как туго взнузданная лошадь, на мгновение становится неподвижным, и вдруг, круто ложась на левый борт, начинает восходить к ветру.
– Гитовы быстрее тянуть, – требует Нахимов.
– Манёвр сделан недостаточно чисто, но "Паллада" ложится на курс, параллельный эскадре, и можно наблюдать её положение. Вот ближайшие фрегаты репетуют сигнал "Паллады", но продолжают идти в прежнем порядке.
"Беда, если адмирал обидится. Перед всей эскадрой срамим… И если зря? И если дойдёт до царя?.."
Завойко с сочувствием следит за командиром.
А Нахимов озабоченно всматривается вперёд. Он думает только об одном: успело ли его предупреждение? Может быть, корабли первой бригады потерпели аварию? Какое безобразие! На одном корабле ошиблись, а другие идут слепо, не определяясь, не задумываясь над сигналами "Паллады".
Ага, наконец адмирал увидел! Командует: поворот оверштаг всем вдруг. Не поздно ли? И ему обидно за старика. Подвели адмирала офицеры флагманского корабля, подвели моряка, который без аварий ходил в торосистых льдах и в ураганах Южного океана. Однако же сам он приучил их к беспечности.
Завойко восторженно хлопает тяжёлой своей рукой новичка в службе с Нахимовым – лейтенанта Алферьева и шепчет:
– Видал, брат, каков наш Павло Степанович?
Строгим жестом командир останавливает шепчущихся офицеров.
"А что? Мы же вами довольны", – говорит ответный простодушней взгляд Завойко.
И тогда Павел Степанович, поманив его к себе, мягко укоряет:
– Милый Василий, не пристало своей смётке радоваться, если невнимание дорого обошлось нашему флоту. Вон, поглядите…
Уже седьмой час. Туман свёртывается, уходит вверх и открывает корабль, засевший в камнях.
– Господи, вокруг него буруны. Как только забрался!
– На "Арсисе" сигнал: "Адмиралу, нуждаюсь в помощи гребных судов и снятии тяжестей", – громко докладывают с марса.
Нахимов пожёвывает губами и решает:
– Ляжем в дрейф, спустим барказ и катера.
Через два дня эскадра возвращается в Ревель. Павел Степанович просит разрешения съехать на берег, но получает приказание явиться на "Память Азова" к адмиралу.
На этот раз старик идёт навстречу и крепко жмёт руку. Он искренен. Он просто забыл, что о деле не беседовал с командиром "Паллады".
– Ты прекрасно усвоил мои уроки. Пишу о тебе государю. Прекрасно, прекрасно поступил. Да, переводятся настоящие моряки. Когда мы были в Индийском океане…
Павел Степанович почтительно слушает длинный и вправду поучительный рассказ о бдительности в море, но душа протестует: не так надо командовать эскадрою.
Проходят новые недели в новых плаваниях. Дагерортская история начинает забываться в хлопотливых приготовлениях к высочайшему смотру на Кронштадтском рейде. И вот царский катер с шестнадцатью гребцами проходит вдоль линии кораблей, и, конечно, царь не поднимается на "Палладу". Но вызывает Нахимова вместе с другими командирами выслушать царское спасибо за службу. И тогда Рикорд, старший из флагманов, знающий Павла Степановича по Средиземному морю и по дому покойного друга Головкина, напоминает императору о поступке Нахимова.
– Помню, – громко говорит Николай, – подзови его ко мне.
Павел Степанович смотрит в красивое жестокое лицо царя, подняв голову. Он сам рослый, но Николай на голову выше.
– Ты наваринец?
– Да, ваше величество.
– Хорошо служишь. Мой генерал-адъютант Лазарев просит отдать тебя. Поздравляю с чином капитана второго ранга. Назначаю тебя командующим новостроящегося черноморского корабля. В память победы моих войск он назван "Силистрией"[62]. Служи.
Надо что-то отвечать на царскую милость, но Нахимов растерянно склоняет голову и молчит.
– Ваше величество, – раздаётся, кладя конец тягостной паузе, едкий тенорок, – для одного из героев Наварина ваша милость оказывается страшнее турецкого огня. На последний, говорят, "азовцы" отвечали быстро.
– Жизнью своей готов служить России и вашему величеству, – с запозданием произносит Нахимов, и так глух его голос, что самому кажется чужим.
Император небрежно кивает головой и в окружении членов своего штаба проходит вперёд. Но владелец едкого тенорка, гигант ростом (он ещё длиннее царя и, как говорят, повторяет всем обликом знаменитого своего предка), замешкался и удерживает возле себя Беллинсгаузена:
– Каков молчальник был у вас! – Тенорок уже не едкий, а просто презрительный.
Старый адмирал не хочет быть несправедливым:
– Но, князь, вам, начальнику Морского штаба, должно быть известно, как этот молчальник своевременно заговорил у Дагерорта.
– Вы великодушны, Фаддей Фаддеевич, – намеренно возвышает голос князь Меншиков[63] и в упор смотрит на неуклюжего, ненаходчивого командира фрегата: В конце концов, любой бывалый штурман сделал бы то же, и даже боцман, вот именно боцман.
Почему-то представляется, что от этого человека надо ещё много ждать дурного… Он как чёрная тень. И даже светлее становится, когда царь с вельможами сходят на катер.